– Дядя Герман слегка позеленел и заулыбался так ласково, что Тане стало просто жутко.
Вскоре началась съемка. Таня сидела с таксой на коленях и жевала ириски, как ей велели. Ириски были не отравленные, но зато такие липкие, что она и рта не могла открыть: зубы зацементировались насмерть. Так вот в чем состояло коварство дяди Германа!
– Д-зравствуйте, д-зорогие телед-зрители! – ослепительно улыбаясь, затараторил Шмыгликов. – Мы находимся в гостях у видного политика, прод-зцветающего бид-знесмена, депутата Германа Никитича Дурнева и его д-замечательной семьи.
Герман Никитич, не представите нам ваших домочад-зцев?
Дядя Герман начал многословно представлять Пипу и тетю Нинель. Таня особенно не вслушивалась в его слова, но вздрогнула, когда он неожиданно произнес ее имя.
– А это Таня Гроттер! Сиротка, которая живет у нас вот уже десять лет… Очень сложный ребенок! Нам подбросили ее, ха-ха, в футляре от контрабаса… – сказал дядя Герман.
Бородатый оператор мгновенно направил на Таню объектив своей камеры.
– Д-зя? Ее род-зители были муд-зыканты? – оживился Шмыгликов.
– Да где им! Наверняка нашли футляр на помойке! – фыркнула тетя Нинель, но тотчас, спохватившись, быстро добавила: – Но все равно мы любим эту девочку как родную. А с моей дочерью Пипой они вообще лучшие подруги.
Услышав такое, Пипа яростно чихнула. Таня же, у которой зубы все еще были склеены предательской ириской, смогла только протестующе замычать.
Ведущий осторожно выдвинул из-за цветка бумажку.
– Что это д-зя чудная сябака в руках у вашей водз-питанницы? – спросил он, благоразумно не пытаясь погладить таксу.
– Это Полтора Километра! – сказал дядя Герман.
– Какое оригинальное имя! – восхитился Шмыгликов. – Я внимательно ц-ледил за вашей предвыборной камп-янией. Это было так необыд-цно. А где сейчас ваши крёлики?
Дядя Герман замялся.
– Они за городом… Мы их часто навещаем! Герману очень тяжело без своих пушистиков, но он старается, – пришла ему на выручку тетя Нинель.
Внезапно такса, давно дожидавшаяся подходящего момента, ловко перескочила с Таниных колен на стол и схватила зубами страницы с вопросами ведущего. Это была ее любимая игра: держать что-нибудь в зубах и не отдавать.
– Мой текст! Она его вд-зяла! – жалобно воскликнул Шмыгликов.
– Это чужая бумажка! Нельзя ее брать! Отдай папочке! – приказал дядя Герман, энергично пытаясь отвоевать у таксы листки.
Это была уже серьезная ошибка.
