Я с тоской проследила за полетом редких снежинок. Еще одну вьюгу я не переживу – каждое завывание ее отзывалось в груди тупой болью, и я готова была отдать что угодно, лишь бы оказаться в тепле. Хотя бы на несколько минут прильнуть к раскаленному очагу или походному костру, чтобы согреть пальцы, которые уже потеряли чувствительность.
– Горы коварны, мой князь, и обладают собственной волей, – отрывисто выдохнул Снорре, и на миг лицо капитана окуталось дымкой от теплого дыхания. Он единственный, кто не замечал жестокого мороза, но чем ближе мы были к его родине, тем мрачнее он становился.
Как будто не домой возвращался, а брел, спотыкаясь, к местам далеких трагедий и едва сдерживался, что не повернуть коня к Геммину. Только преданность Лоркану Аралионскому не позволяла ему проявить малодушие.
– О чем ты? – белый мех, которым был оторочен воротник теплого плаща, очень шел темным волосам Лоркана. Снежинки, опускавшиеся на туго заплетенную косу, не таяли, а создавали затейливый узор, в котором я раз за разом находила новый смысл.
Страшно клонило в сон, но нет ничего опаснее, чем задремать на морозе. Стоит холоду окутать твое тело, и ты уже никогда не выберешься из сладкого плена сновидений.
– Дух гор, ледяной великан Эрооло, сам решает, когда открыть проход. Возможно, он испытает нас, а быть может, позволит пройти уже через четверть часа. У меня предчувствие, что идти осталось недолго.
Пытливый взгляд Снорре скользил по земле под ногами, промерзлой и твердой. Неужели пытается найти следы горячей, дымящейся крови, которая могла остаться от трагедии, развернувшейся на перевале несколько недель назад? Оружие, заметенные тела, и отпечатки сапогов военного посла, который с улыбкой шагнул вниз со скалы.
– Я доверяю тебе безусловно, но верить, что горы подчиняются воле ледяного великана…– ветер подхватил вопрос князя и, резвясь, подкинул в воздух.
– Вы же верите, что Дракон-Отец Вергельд наблюдает за вами, где бы вы ни были, мой князь. Чем моя вера хуже? – ворчливо отозвался Снорре. Капитан рос в этих горах, был вскормлен льдом и снегами, и предания про жестокого и своевольного Эрооло вошли к нему в плоть и кровь.
Лоркан негромко рассмеялся, переводя все в шутку. И было в этом смехе что-то странное, как будто дрожала на ветру одинокая струна. Но я слишком устала, чтобы вдумываться. Время размышлять настанет лишь у очага.
Однако, сколько не смеялся бы Лоркан, показывая, что ничуть не обеспокоен тем, что мы, скорее всего, заплутали, факт оставался фактом.
