Он побоится пугать Рудника вторым убийством.
Совещание у полковника Гордеева длилось еще полтора часа. Отпустив сотрудников, Виктор Алексеевич еще раз обдумал все детали. Кажется, сделано все возможное, ничего не упущено. Но риск велик, очень велик. Вся операция построена на домыслах, на том анализе, который сделала Каменская. Голова у нее, конечно, светлая, но возможность ошибки исключать нельзя.
Он припомнил недавний визит Павлова к нему. Тогда план операции еще был в зародыше, ясности — никакой, но Виктор Алексеевич все-таки сделал первый шаг, сказал Павлову, что нашелся свидетель, который видел убийцу, выходящего из дома, где жила Филатова, так что теперь они располагают приметами преступника.
Это должно сыграть свою роль, если они все верно рассчитали. Если верно… А если нет?
Гордеев подсел к телефону, набрал номер. Мысленно упрекнул себя за то, что злоупотребляет хорошим отношением человека, который помогает ему «отделять правду от истины». За время, прошедшее со дня убийства Филатовой, он звонит ему уже в третий раз, а раньше, бывало, месяцами не объявлялся.
Нехорошо это.
— Как здоровье, Степан Игнатьевич? — бодро спросил он, когда на другом конце сняли трубку.
— Видать, крепко тебя прихватило, Витюша, — раздался в ответ скрипучий старческий смех. — Помереть спокойно не дашь. Чего опять стряслось?
— Бог с вами, Степан Игнатьевич, ничего не стряслось, просто проведать решил, — солгал Гордеев и с ужасом почувствовал, что краснеет.
— Ты как, по телефону проведывать будешь или на чашку чаю попросишься? — ехидно поинтересовался Степан Игнатьевич.
— Попрошусь, если нальете.
— Чаю-то? Чаю налью, чего ж не налить. Так что, поджигать газ под чайником или в другой раз проведывать будешь?
— Поджигайте, — решительно сказал Гордеев, посмотрев на часы. — Сейчас приеду."
"Степан Игнатьевич Голубович был когда-то учителем Гордеева, его наставником и ангелом-хранителем. Ему было под восемьдесят, сердце не то что пошаливало, а буянило вовсю, порой и ноги подводили, и руки тряслись.
Жил он один, в уютной комнатке огромной коммунальной квартиры, которые еще сохранились в центре Москвы. У Голубовича были заботливые дети, почтительные зятья и невестки, любящие внуки, но старик ни в какую не соглашался жить с ними, несмотря на их настойчивые просьбы. Оно и понятно, жили дети со своими семьями далеко от центра, часто навещать отца у них времени не было, а редко — стыдно было, да и душа за него болела, они и в самом деле любили его.
