И теперь осталась неподвижной, словно парализованной, глядя на меня застывшими глазами. Мы смотрели друг на друга в упор – как мне показалось, очень долго. Я все еще злился на себя, но этой злости уже недоставало огня. Она казалась совершенно бессмысленной. Я такой, какой я есть.
Она пошевелилась первой. Еле заметно. Ее руки безвольно лежали на коленях с тех пор, как я вырвался из ее пальцев, но теперь одна из них дрогнула, пальцы разжались. И слегка потянулись в мою сторону. Вероятно, движение было безотчетным, но я увидел в нем пугающее сходство с тем, как она умоляла во сне «вернись» и тянулась к чему-то.
В то время мне хотелось, чтобы она видела во сне меня.
И это случилось ночью накануне Порт-Анджелеса, еще до того, как я узнал, что ей уже известно, кто я такой. Если бы я знал, о чем рассказал ей Джейкоб Блэк, я ни за что бы не поверил, что могу привидеться ей во сне – разве что в страшном. Но все это не имело для нее значения.
В ее глазах по-прежнему застыл ужас. Ничего удивительного.
Но в них была и мольба. Неужели есть хоть какая-то вероятность, что она ждет, когда я вернусь к ней? И если ждет, должен ли я вернуться?
Ее боль, моя величайшая слабость – все точно так, как и показала мне Элис. Я не мог видеть ее перепуганной. Только теперь до меня дошло, насколько я заслужил этот страх, но вдобавок к этому тяжкому осознанию было невыносимо видеть ее горе. Оно лишило меня способности принять хоть сколько-нибудь взвешенное решение.
– Не бойся, – взмолился я шепотом.
– Я обещаю… – нет, слишком будничное слово. – Я клянусь, что не причиню тебе вреда. Не бойся.
Я подходил к ней осторожно, не делая ни единого движения, которое она не успела бы заметить. Я садился постепенно, нарочито медленно, чтобы вернуться к тому, с чего мы начали. Нагнул голову, чтобы наши лица оказались на одном уровне.
Ее сердце постепенно успокаивалось. Веки привычно прикрыли глаза. Как будто моя близость успокоила ее.
– Пожалуйста, прости меня, – умолял я. – Я в состоянии владеть собой.
Просто ты застала меня врасплох. Но я уже исправился.
Какое жалкое извинение. И все же оно вызвало у нее намек на улыбку. А я, как идиот, вернулся к своим детским попыткам рассмешить ее:
– Честное слово, сегодня жажда меня совсем не мучает.
Да еще и подмигнул ей. Как будто мне тринадцать, а не сто четыре."
"Но она рассмеялась. Слегка задыхаясь, неуверенно, но все-таки засмеялась по-настоящему, с неподдельным весельем и облегчением.
