Веской причины для убийства не найдено. Завтра должна была получить тысячу рублей из кассы взаимопомощи невест. Эта новость оставила Эфенбаха равнодушным. Начальник сыска давно знал про подобные кассы и считал, что пора их узаконить: дома терпимости разрешены, а невестам скопить приданое, так извольте тайком. Куда такое годится…
– Как же яд приняла, сердешная?
Предполагая, что Михаил Аркадьевич уже знаком с заключением Преображенского, Пушкин рассказал, что в Юстову влили водный раствор аконитина.
– Мучилась, сердешная?
– Преображенский считает: умерла почти мгновенно.
– Что в смущении, раздражайший мой? – спросил Эфенбах, проявив в очередной раз проницательность.
– Убийца принес с собой бутылку сельтерской воды, – ответил Пушкин.
– И что тебе?
– Яд был растворен в стакане. Практически на виду жертвы. Она ничего не заподозрила.
– Так сама и потравилась. У барышень оно бывает: жизнь на нервах… Сыщи причину…
– Возможная причина есть в отчете Преображенского, – ответил Пушкин.
Эфенбах жестом поторопил не скрытничать.
– За час до смерти Юстова потеряла девичью честь, – сказал он.
Такая причина Эфенбаху не понравилась совсем. Не хватало еще сыску разбираться с самоубийством невесты из-за потери невинности. Да тут такое начнется, обер-полицмейстер жизни не даст. Еще репортеры набегут… Грязь, да и только. Михаил Аркадьевич предупреждающе погрозил пальцем.
– А вот поберегись, не обожгись!
– Самоубийство невозможно, – сказал Пушкин, чем облегчил сердце своему начальнику.
– Вот так бы и сразу! А с чего бы?
– Юстову ударили по затылку чугунным утюгом.
– Не проедешь, не попрешь! – согласился Эфенбах. – Укокошили малютку…
– Пузырек с ядом был оставлен около тела, – продолжил Пушкин. – Утюг положен на шею жертвы.
Эфенбах насторожился. В нем сработал инстинкт полицейского: все непонятное вызывает подозрение.
– Зачем?
– Разумного ответа нет, – сказал Пушкин.
– Давай неразумный.
– Прихоть. Или личная подпись преступника.
– Чтобы на суде легче упечь?
Пушкин предпочел промолчать. Он знал, что начальник сыска умеет видеть глубоко, когда захочет. Хоть старательно это скрывал.
– Значит, причина проста, потому невидима, – подвел итог Эфенбах.
Замечание было мудрым, ценным, точным, но бесполезным. Как пустой круг с вопросительным знаком, уже записанный в блокноте Пушинка.
– Как говорится, что девица, что птица, волос отрастила, а ума не нажила, – заключил Михаил Аркадьевич.
