Неплохо зная своего лучшего сотрудника, он заметил, что Пушкин что-то не договаривает. – В чем печаль молодецкая?
– Это преступление не укладывается ни в одну известную схему.
– И что с того?
– Теоретически можно предположить гибель других невест.
– Откуда знаешь?
– Вероятное развитие событий, – ответил Пушкин.
Он не мог раскрыть источник глупейших сведений, которые были подслушаны на вокзале в Клину.
Тут уж начальник сыска применил кулак, внушительно погрозив им.
– Брось и не смей! – строго приказал он.
– Злодея сыщи, а прочее недопустимо… Слыхал, что краса наша ненаглядная натворила?
Так ласково Эфенбах называл только одну женщину на свете. Пушкин приготовился к худшему. Беда оказалась не столь велика: оказывается, баронесса фон Шталь бросила жениха, спрыгнув с поезда. Об этом Пушкин и так знал. А вот что ее жених обратился за помощью в сыскную полицию, было сюрпризом. Не сказать чтобы приятным. Однако этим розыском Михаил Аркадьевич не собирался забивать голову ни себе, ни ему.
О чем высказался напрямик.
– Сама прибежит, не денется, – закончил он. – А вот ты, раздражайший мой, бери на пример наших соколов-красавцев: Кирьяков обещался газетку навестить, а отправился на свадебку… Тоже почтенный наш Лелюхин на веселье изволил отбыть… Завтра от меня оба кренделя расписного получат почем зря… Один за всех тружусь, как перст.
Поняв намек, Пушкин спросил разрешения завтра сходить в газету вместо Кирьякова.
Как раз на такую помощь Эфенбах и рассчитывал.
Отпустив чиновника сыска, он достал заветную бутылку.
Рюмка коньяка – лучшее средство перед разговором с женой. Вот как в рекламах-то писать следует…
* * *Густая весенняя ночь опустилась на Москву. Горели редкие фонари. Тверская отходила ко сну. По старинному обычаю ложились рано, с рассветом вставали. В древней столице традиций держались прежних, не то что в Петербурге, где принято гулять до полуночи, поутру глаза продирать к восьми, а на службу являться к десяти. Москва хоть нетороплива, зато чтит заветы предков.
Не то что господа в столице: живут по новым европейским порядкам.
В доме Бабановых погас свет. Перед подъездом горел фонарь, мимо которого неторопливо прошелся городовой.
Сонный покой окутал улицу."
"На другой стороне Тверской было пустынно. Одинокий прохожий остановился, будто отдышаться, и стал поглядывать на окна купеческого дома. Лицо его, скрытое темнотой, было не слишком приятным. Увидишь такое в темноте – напугаешься до смерти.
