Вы мните себя важными и значительными господами, умными и бесценными? Так знайте, что вы – бесполезные, никчемные создания, которые только умеют подкручивать усы, курить папиросы и рассуждать с умным видом о всяких глупостях. Вы не способны на искреннее чувство, вам незнакомы доброта и сочувствие, вы злобны, жадны, завистливы, глупы, тщеславны, хитры, ищете наше приданое и ничего более. Становясь мужьями, вы превращаетесь в обрюзгшее животное, ленивое и тупое, не умеющее радовать жену и детей. Вы самые никчемные создания, каких создала природа.
Вы недостойны нашего мизинчика, отвратительные существа. Мы знаем вас, мы видим вас насквозь, мы следим за каждым вашим шагом. Так что берегитесь! Скоро мы разоблачим вас окончательно перед всем миром. А пока оставайтесь веселыми холостяками, никому не интересными и забытыми. Выходить за вас замуж мы более не намерены. Ищите себе жен среди кухарок и прачек, безмозглые трутни. Там вам самое место. Таково наше общее девичье мнение. Примите уверение в нашем полнейшем почтении»…
Закончив, Власовский шмякнул газетой об стол.
– Ох, хорошо! Ох, крепко продернул! – Полковник сиял счастьем. – Будут знать, как шутки шутить!
– Так точно! – рявкнул Эфенбах.
Про себя же подумал: главное, чтобы обер-полицмейстер не сложил одно с другим. А именно: вчерашний доклад про девицу Бабанову, которая принесла письмо женихов в газету, и письмо нынешнее. Еще Михаил Аркадьевич сразу подумал, что автор письма служит под его началом. И еще больше зауважал. Никто другой, кроме Пушкина, до такого не мог додуматься.
Не зря ведь напросился сходить в газету. Какой талант! Такое выдумать… Надо его почаще хвалить…
– Ну, теперь в Москве спокойствие! – сообщил Власовский. – Пусть девицы выходят замуж сколько душе угодно… Свадебный сезон в своем праве.
– Всенепременно как есть! – отрапортовал Эфенбах.
И подумал: «Эх, вот кого надо было просить женить племянника. Пушкин довел бы Зефирчика до венца как миленького. Нельзя было полагаться на этого прощелыгу из Петербурга… Столько невест зря сгубили…»
* * *По дому носились черные тени.
Прошмыгнула горничная в черном. Зеркала были затянуты черным тюлем. В проеме двери промелькнул большой обеденный стол, накрытый белой скатертью. Пушкина провели в небольшую комнату. Посередине находился чайный столик, облокотившись о который сидела женщина. Пушкин не сразу понял, что ей не больше сорока – так сильно меняло лицо глухое траурное платье с черным чепцом и вуалью. Женщина подняла на него глаза.
