"
"Молитвенно сложив руки, Агата стала умолять «душеньку и голубчика» Михаила Аркадьевича не выдавать ее, а спасти от этого «ужасного человека, который ее преследует повсюду и не дает жизни». Хоть господин Эфенбах был женат, женские слезы и мольбы всегда проникали ему в сердце. Ну как не пожалеть бедняжку? Открыв потайную дверцу, замаскированную шторой, он сказал сидеть там тихо, как «мышь на цепи». Агата чмокнула начальника сыска в хорошо выбритую щеку и юркнула в укрытие. В укрытии не было окон, зато стоял диван, на котором Михаил Аркадьевич порой отсыпался или прятался от хлопот службы.
Господин Смольс вошел, кивнул без лишних церемоний и присел на ближний стул. От столичного лоска не осталось и следа. Волосы всклокочены, небрит, галстук завязан кое-как. В нем появилась грусть, какая охватывает горько пьющего человека.
– Удалось найти какие-то следы баронессы?
Глаза его были исполнены печали. Эфенбах основательно хмыкнул.
– Следов нет, – строго ответил он.
– Вот как… Может быть, чем-то сможете утешить… Хоть какая-то надежда…
– Утешьтесь: надежды нет…
Смольс сжал кулаки на груди:
– Убита? Погибла? Утонула?
– Хуже… Уехала на Кавказ с черкесом, – выдал Михаил Аркадьевич первое, что пришло на ум.
– С Кавказа возврата нет… Точка. Дело закрыто.
Удар дипломат принял мужественно. Только прикрыл глаза, посидел немного в молчании и поднялся.
– Благодарю за правду, – сказал он, отдавая официальный поклон.
– А вы это чего удумали? – с тревогой спросил Эфенбаха. Врать он не стеснялся и умел так, как никто.
Ему стало искренне жаль страдающего человека. Если бы не голубка, что сидела в закутке, ни за что бы не соврал.
– Не беспокойтесь, господин статский советник, – ответил Смольс с печальной улыбкой. – Я не наложу на себя руки и не доставлю вам неприятностей… Буду прожигать жизнь до дна. Где прожигать, как не в Москве…
Вдруг он потянул носом.
– Ну, вот уже понемногу схожу с ума…
– Что такое? – строжайше спросил Эфенбах. Сходить с ума в сыске никому непозволительно.
– Мне показалось, что у вас в кабинете витает ее запах… У нее такой неповторимый аромат… такой, что невозможно забыть… Прошу прощения, что доставил лишнее беспокойство… – и Смольс поклонился на прощанье.
Выпустив Агату, Михаил Аркадьевич так переполнился чувствами, что погрозил пальцем в полной тишине. Она опустила глаза.
– Простите… Мне очень стыдно. Но мне нельзя выходить за него замуж. Так будет лучше…
Эфенбах не нашелся, что ответить. Уж больно много хотел сказать.
