А ты не вылазь, соколик, не ровён час, испугается народ, ломанётся толпой от ворот, ещё потопчут кого…
Баба-яга решительно поправила платочек, а я осторожно распахнул форточку, прислушиваясь…
– А вот я те говорю, виновна! Раз рыжая, значитца, не зря за неё вознаграждение милицейское предлагается. Стало быть, спалилась где, может, конокрадство, а может, в картишки купцов обувала – да мало ли, а?
– Окстись, ирод, ей же от роду шесть лет! Не держите меня, люди, щас я ему энто вознаграждение поперёк хари небритой коромыслом пропишу! По гроб жизни будет гжельским чайником ходить – сам белый, а синяки голубые!
– Остынь, тётка! Не у одной тебя горе.
Пропусти, ибо тоже вопрос имею! А вот ежели я сам как отец свою дочь в милицию привёл, мне за то какая награда будет? Ну и чё, что она не рыжая? А может, она у меня крашеная? Может, она в душе рыжая? Может, мне на выпивку не хватает, а коли вознаграждение тока за рыжий цвет положено, как-то не по-христиански будет, братцы?!
– Вот ты где, гад? Вот ты где, кровопийца! Аспид сушёный! Козёл безрогий! Тебе кто позволил родную дочь в отделение волочить?! А ты, Манька, чего стоишь?
– А чё-о-о?
– Давно б дала батьке по шеям да домой отнесла, дылда здоровая!
– А чё, можно-о-о? Ну тады крестись, батя-а-а…
– Эй, милиция?! А вот ежели у меня соседи по улице все рыжие, не тока девки.
Да ещё и конопатые. Все, все, окромя деда. Не, тот тоже рыжий был, земля ему пухом, но пал от садового инструменту…"
"– Анька, марш домой! Домой, я те говорю! Нет, тебе нельзя в отделение, ещё тока там ты стрельцам глазки не строила?! Дома скотина не кормлена, полы не метены, дети по лавкам с внуками скачут, а у ей шалости одни в голове, корова ты рыжая, семидесятилетняя…
Потом грозный рык Еремеева призвал всех к порядку, и народец примолк.
Баба-яга, бегло оглядев всех подходящих по возрасту девушек, дала отбой. Как я понимаю, царевны Марьяны среди них не было. Да и кто бы поверил, что была! Уверен, шустрая сестричка нашего Гороха ещё вчера успешно сделала ноги из города и сейчас скрывается где-нибудь в тайном убежище.
Предположительно в том самом женском монастыре, о котором говорила бабка…
Постепенно шум стих, люди, ворча и переругиваясь, расходились по домам. Не выходной всё-таки, у каждого свои дела, постоянная работа, весь день топтаться у ворот отделения мало кому время позволяет. И у меня, кстати, тоже серьёзные планы на день, а вечером так вообще ещё и показательный расстрел младшего сотрудника.
