– Разве ж с кем в святой обители блаженной Пургении чего плохого случиться может? Хотя, конечно, всяко бывает…
– Что? – нервно поинтересовался я, видя, как она протягивает руку к засову снаружи.
Настоятельница молча кивнула, указывая мне на приоткрытую дверь кельи напротив. Я вытянул шею. Ну что ж, это помещение казалось не в пример богаче прочих: резная мебель, ковры, кресло, даже огромная кровать, и… ни одной иконы. Здесь, как вы понимаете, не насторожился бы только клинический дебил. К каковым меня относить покуда рановато…
– Проходи, садись, участковый, чувствуй себя как дома, – фамильярно ткнула меня пальчиком в бок матушка Феврония и, обернувшись, крикнула: – Эй, там! А ну, быстренько накрыли поляну для нас с сыскным воеводой! Водочки, икорки, а к тому расстегаев с вязигою.
Али боярских пельменей с олениною подать?
Поскольку я не сразу собрался с ответом и перетянул чего-то там у Станиславского, то моё молчание было принято как знак безоговорочного согласия. Баба-яга чуточку приподнялась на скамейке, но в тот же момент глухо щёлкнул хорошо смазанный засов, обрекая главу нашего экспертного отдела на прозябание в камере-одиночке.
Я опомнился и твёрдо посмотрел в глаза матушке настоятельнице.
– Зачем вы заперли сотрудницу милиции?
– Намёк поняла, участковый, – с нарочитой фамильярностью подмигнула мне гражданка Феврония. – Мы с тобой рядом, вот в той, соседней, келье, так же запрёмся да и побеседуем.
Она широко распахнула вторую дверь. Я сдержанно кивнул, но пропустил её вперёд.
В конце концов, бабка и не из таких передряг выпутывалась, а мне надо получить как можно больше информации об этом странном месте. И «странном» – это ещё самое мягкое определение…
– Может, присядешь, Никита Иванович, али приляжешь сразу? – Хозяйка фривольно села на край широкой кровати, гостеприимно, широким жестом предлагая мне занять оставшуюся площадь.
– Воздержусь.
– Да ты и впрямь с деловой хваткой, не зря про тебя серьёзные люди меж собой разговоры разговаривают. – В келью бесшумно скользнули две молодые монашенки, поставив на столик поднос с зелёным штофом и закусками.
– Выпьешь хоть?
– На службе не пью.
– А я, грешница, и на службе, и до службы, и после службы потребляю, – махнула рукой матушка Феврония, сама наливая себе гранёный стакан чистой водки. – Э-э-эх, забористо пошла, проклятущая-а… Уф! Ну что ж, по службе так по службе. Ты ведь сюда не тока за-ради Марьянки заявился, верно?
Я промолчал, но выразительно выгнул бровь.
