Прямо перед ними, видимо, отделяя так называемую прихожую от так называемой жилой зоны, было воздвигнуто круглое зеркало, раза в полтора выше человеческого роста. Они в нем отражались – раскрасневшаяся Маня и бледный Алекс.
– Святые угодники!
Она обошла Алекса и уставилась в зеркало.
– Смотри, там двух каких-то крокодилов показывают!
Произошло движение, что-то мелькнуло справа от колоссального сооружения, и возник человек. Сразу было не понятно, то ли настоящий, то ли отраженный. Маня посмотрела в зеркало – человека в нем не было.
Значит, настоящий.
– Вы х кому? Нихто не принимаит!
– Здравствуйте, – с ходу затараторила Маня, – меня зовут Марина Покровская, я дружила с Сережей, и мы с ним собирались сегодня встретиться…
– Та ховорю ж!.. Нету никакова приему.
Маня зашла за зеркало.
Человек оказался рослой теткой в спортивном костюме и фартуке, желтые кудри на голове покрыты черной траурной косынкой, завязанной концами на затылке.
Бедный Сережка, с острой жалостью вдруг подумала Маня.
Как ты жил?..
– Вы кто? Как вас зовут?
– Домработница я, – старательно выговорила тетка сложное слово. – А звать меня Халей.
– Галя, вы одна дома?
Тетка совсем затосковала.
– Та сказано же ж, нету приему!.. Не велено принимать!.. Ступайте, ступайте отседа!.. Хоре у нас.
Алекс у нее за спиной медленно двинулся в другую сторону, зашел за зеркало и пропал.
– Я знаю, что у вас горе, – сказала Маня, – я приехала выразить сочувствие. Я хорошо знала Сергея и понимаю, что у вас несчастье.
Мне бы поговорить, Галя! Кто еще дома?..
– Та никаво ж немае!.. Уси разошлися. И вы ступайте. От тама книха, можете тамочки напысати, шо вы тута побували и хто такия! Эта книха для того и положена, шоб у ней уси пысали, хто тута був!
– Матерь Божья, – под нос себе пробормотала знаменитая писательница Поливанова, – траурную книгу, что ль, завели?.. С ума совсем сбрендили?..
Она быстро посмотрела туда, куда показывала тетка.
В темном углу у самой стены стоял полированный концертный пюпитр, декорированный черным крепом.
На пюпитре лежал распахнутый альбом, горели свечи в серебряных подсвечниках. Сверху на стене висела фотография Балашова, а вокруг какие-то иконы.
Бедный Сережка!.. И после смерти фарс!.. Теперь вот книга с соболезнованиями, и он сам над ней, да еще в окружении святых!..
– Тама, тама напышите, и ступайте с Богом.
Из глубины дома уже некоторое время раздавались голоса, кто-то негромко разговаривал. Слов было не разобрать.
