Наивная и глупая.
— Что-то… не так, папа? — осторожно спрашиваю я.
Его глаза тут же вспыхивают тихой яростью.
— Я сотню раз говорил наедине не называть меня так, — цедит отец, сильнее, чем нужно, натянув одну из моих прядей, — у тебя память отшибло, Вероника?
— Петр, — тут же исправляюсь я. — Прости.
— Повтори свой вопрос, — командует он. И тон его меняется. Из приторно-мягкого становится ледяным.
— Что-то… — я судорожно вздыхаю, стойко терпя боль, — не так?
— Да, не так, — кивает отец. И снова улыбается. Это ужасная улыбка.
Когда он вот так улыбается, это не сулит мне ничего хорошего. — Я ненавижу, просто терпеть не могу, когда меня держат за идиота.
— Что? — спрашиваю одними губами.
— То, — рычит он, оттянув мои волосы так, что перед глазами вспыхивают искры, — ты думаешь, я глупый? Думаешь, не пойму, что ты водишь меня за нос?
Я судорожно вздыхаю. Из глаз льются слезы. Но не от обиды, а от боли.
— Не реви, — сурово велит отец и, наконец, отпускает меня. Его глаза пылают злостью. — Вытри слезы.
И ответь мне на простой вопрос. Один простой вопрос. Готова?
Я киваю, торопливо вытирая слезы с щек.
— Я говорил тебе соблазнить мужа? — спрашивает он.
— Да, — еле слышно отвечаю я.
— Да, — кивнув, повторяет отец. — Ты решила, что можешь меня ослушаться, верно? Думаешь, если съехала из моего дома, можешь делать все, что захочешь?
Я отрицательно качаю головой. Слова застряли где-то в горле.
— Тогда почему у тебя все еще отдельная спальня?! — вдруг орет он. — Не смей отрицать! Тут кругом твои шмотки! Ни намека на присутствие мужчины в твоей постели! Ты все ещё спишь в своей спальне!
— Но… — начинаю было я.
— Даже не думай меня обманывать, — предупреждает отец, — ты никогда не умела врать, Вероника. Я вижу тебя насквозь. Последний раз говорю, — и снова шаг ко мне. Резкий, пугающий, — оставь в стороне свою тупость. Перестань быть робкой идиоткой. Сделай так, как я велел! Иначе… — его рука ложится на мою шею и я леденею. Превращаюсь в статую. — Тебе уже ничего не поможет.
Я чувствую, как пальцы отца сжимаются на моей шее.
Мне становится тяжело дышать. Но как только сзади меня открывается дверь, отец убирает руку и с предупреждением заглядывает мне в глаза.
— Вот вы где, — раздается за спиной голос Вадима.
И я чувствую такое облегчение, что начинает кружиться голова. Обернувшись, кидаю короткий взгляд на мужа и отхожу в сторону.
— Добрый вечер, дорогой зять, — улыбается отец, пожимая ему руку.
— Добрый, — задумчиво отзывается Раевский.
