Он владел техникой бокса, и Лемаршан крутанулся волчком, влетел в живую изгородь и застонал.
– Черт тебя дери, ты что делаешь? – крикнул Сервас, прыгнув на лейтенанта сзади и схватив его за руки.
Кац смирился. Он сбросил нервное напряжение, но был зол на себя за отсутствие хладнокровия. Барахтаясь в живой изгороди, Лемаршан кашлял и отплевывался, потом разразился вызывающим хохотом.
– Лемаршан, тебя никто не собирался калечить, – сказал Сервас. – Тебя просто надо было угомонить, поверь мне.
– Черт, больно! – вскрикнул старший капрал.
– Ты проиграл, Сервас, продул по всем статьям: это не ты, а я пойду подавать рапорт. Вот на этого дурака. Никуда он не денется. Напасть на коллегу при свидетелях, когда сам еще и работать толком не начал… Скверно начинаешь карьеру, мальчик!
– А разве вы что-нибудь видели? – обратилась Самира ко всем. – Лично я ничего не видела… Бьюсь об заклад, что никто ничего не видел… И вообще, нас здесь не было…
– А ты, шлюха, заткнись, – поднимаясь с земли, сказал Лемаршан.
Он сплюнул на землю кровь, выпрямился и указал пальцем на камеру слежения, висевшую метрах в пяти от них.
– Объясняться будете в отделе внутренней безопасности, когда они просмотрят запись. Вы думаете, я случайно выбрал это место, банда кретинов?
35
Было 23:18, когда Рафаэль толкнул дверь своей двушки под самой крышей на Страсбургском бульваре, которая чем-то походила на квартиру Эстер Копельман.
Вытаскивая из замочной скважины ключ, он дрожал: ярость все еще не улеглась.
Фаланги пальцев на сжатом правом кулаке рванулись вперед. Дверь он за собой не запер."
"Стоя у порога, он в упор разглядывал свою крошечную гостиную. Когда он вышел из машины, ему захотелось убить. И это было не виртуальное, метафорическое желание, какое возникает порой у обывателей, которые в жизни и мухи не обидят. Нет, это была реальная жажда убийства и резни.
Он потерял хладнокровие.
Он изменил. Прежде всего присяге, а потом и всем своим принципам. Всему, что отец внушал ему с детства.
Те удары, что он нанес, не были демонстрацией силы, они были демонстрацией слабости, он это знал. На какую-то долю секунды он был счастлив, что отца уже нет в живых. Как бы он на это отреагировал? Он вспомнил слова Серваса, которые тот сказал ему, отведя в сторону после этого случая. Он предлагал ему шанс искупить свою вину, показать, чего он стоит, а уж решать было ему самому…
Из-за стенки слышались басы крутого проигрывателя.
