Однако, когда Помпей попросил Цицерона прибыть и повидаться с фараоном, чтобы обсудить смерть Диона, тот понял, что не может не откликнуться этот призыв.
В последний раз мы посещали жилище Помпея почти два года назад, когда Цицерон умолял помочь ему отразить нападки Клодия. Тогда Помпей притворился, что его нет дома, дабы уклониться от встречи. Воспоминания о проявленной им трусости все еще терзали меня, но мой хозяин отказался погружаться в прошлое:
— Если я поступлю так, это меня ожесточит, а ожесточенный человек ранит только себя самого.
Мы должны смотреть в будущее.
Итак, мы с грохотом проделали долгий путь до виллы Помпея. По дороге нам встречались кучки людей с оливковой кожей, в широких заморских одеяниях, которые обучали зловещих желтоватых борзых с остроконечными ушами, так любимых египтянами.
Птолемей ожидал Цицерона в атриуме, вместе с Помпеем. Фараон был низеньким, пухлым, гладким и смуглым, как и его придворные, и разговаривал настолько тихо, что человек невольно подавался вперед, желая уловить слова.
Одет он был, как римлянин, в тогу.
Цицерон поклонился и поцеловал фараону руку, после чего меня пригласили сделать то же самое. Надушенные пальцы Птолемея были толстыми и мягкими, как у ребенка, но я с отвращением заметил обломанные грязные ногти. Из-за фараона застенчиво выглядывала его юная дочь, сложившая на животе руки с переплетенными пальцами. У нее были огромные, черные как уголь глаза и ярко-красные накрашенные губы — маска лишенной возраста шлюхи, хотя ей было всего одиннадцать… Во всяком случае, так мне теперь кажется, хотя, возможно, я несправедлив, на мою память влияют позднейшие события — ведь это была будущая царица Клеопатра, причинившая Риму столько бед.
Как только с любезностями было покончено и Клеопатра удалилась вместе со своими служанками, Помпей сразу перешел к делу:
— Убийство Диона угрожает поставить в стеснительное положение и меня, и его величество. В довершение всего Тит Копоний, у которого гостил Дион, и Гай, брат Тита, выдвинули обвинение в убийстве.
Конечно, все это смехотворно, но отговорить их мы явно не сможем.
— А кто обвиняемый? — спросил Цицерон.
— Публий Азиций.
Мой хозяин помолчал и наконец вспомнил:
— Один из твоих управляющих?
— Он самый. Именно поэтому мое положение становится стеснительным.
Цицерону хватило душевной тонкости, чтобы не спрашивать, виновен Азиций или нет. Он рассматривал вопрос исключительно с точки зрения права.
