— Твой переход из патрициев в плебеи не был одобрен этой коллегией, он совершился против всех правил, установленных понтификами, и не имеет законной силы, — заявил Цицерон, — а если он недействителен, весь твой трибунат ничего не стоит.
Он вступил на скользкий путь: все знали, что именно Цезарь устроил усыновление Клодия, чтобы тот сделался плебеем. Я увидел, что Красс подался вперед и внимательно слушает. Ощутив опасность и, может быть, вспомнив об обязательствах перед Цезарем, Цицерон сделал крутой поворот:
— Означают ли мои слова, что все законы Цезаря незаконны? Ни в коем случае, поскольку ни один из них больше не затрагивает мои интересы, не считая тех, что нацелены на причинение вреда лично мне.
Он принялся нападать на приемы, использованные Клодием, и по-настоящему воспарил — протянул руку, показывая пальцем на врага, и начал говорить так страстно, что слова чуть ли не сталкивались друг с другом, вылетая изо рта:
— О ты, гнусное чумное пятно на государстве, ты, публичная девка! Что плохого сделала тебе моя несчастная жена, из-за чего ты так жестоко изводил ее, грабил и мучил? И что плохого сделала тебе моя дочь, которая потеряла любимого мужа? И что плохого сделал тебе мой маленький сын, который до сих пор не спит и плачет ночи напролет? Но ты не просто напал на мою семью — ты объявил ожесточенную войну даже моим стенам и дверным косякам!
Однако настоящей удачей стало указание на то, откуда происходит воздвигнутая Клодием статуя.
Я выследил поставивших ее рабочих и выяснил, что изваяние пожертвовал Аппий, брат Клодия, доставивший ее из Танагры в Беотии, — там оно украшало могилу хорошо известной местной куртизанки. Все разразились хохотом, когда Цицерон рассказал об этом.
— Вот каково его представление о Свободе — изображение куртизанки над чужеземной могилой, украденное вором и вновь установленное кощунственной рукой! И это она изгнала меня из моего дома? Святые отцы, я не могу утратить это свое имение без того, чтобы бесчестье пало на все государство! Если вы полагаете, что мое возвращение в Рим порадовало бессмертных богов, сенат, римский народ и всю Италию, пусть именно ваши руки вернут меня в мой дом!
Цицерон сел под громкий одобрительный гул высокого собрания.
Я украдкой бросил взгляд на Клодия — тот хмурился, глядя в пол. Понтифики склонились друг к другу, чтобы посовещаться. Похоже, больше всех говорил Красс.
