Поскольку его библиотека все еще находилась в хранилище, мой хозяин не мог свериться со всеми нужными источниками. Уверен, он к тому же беспокоился из-за предстоявшего поединка с Клодием. Быть побежденным врагом в уличной сваре — одно, но проиграть ему во время судебных прений? Это стало бы концом всего.
В ту пору коллегия понтификов располагалась в старой Регии — говорили, что это самое древнее здание в городе. Так же, как и современное, построенное на его месте, оно стояло там, где Священная дорога разделяется, вливаясь в форум, но высокие толстые стены без окон полностью гасили шум, царивший в этом оживленном месте.
Внутри стоял полумрак, слегка рассеиваемый свечами; он заставлял забыть о том, что снаружи ясно и солнечно. Даже зябкий могильный воздух пах чем-то священным, словно его не тревожили более шести сотен лет.
Четырнадцать или пятнадцать понтификов сидели в дальнем конце заполненного людьми помещения, ожидая нас. Отсутствовал только глава коллегии, Цезарь: его кресло, по размеру больше остальных, стояло пустым.
Я знал кое-кого из жрецов: консула Спинтера, Марка Луция — брата великого полководца Луция, который, по слухам, недавно лишился рассудка и сидел взаперти в своем дворце за пределами Рима, — и двух молодых аристократов, уже приобретавших известность, Квинта Сципиона Назику и Марка Эмилия Лепида. Кроме того, я наконец-то увидел третьего триумвира — Марка Лициния Красса. Смешная с виду, заостренная меховая шляпа, которую полагалось носить понтификам, скрывала главную его отличительную черту — лысину.
Его хитрое лицо было совершенно бесстрастным.
Цицерон сел перед жрецами, а я устроился за его спиной на табурете, готовый передать ему любой нужный свиток. За нами сидели именитые граждане, в том числе Помпей. О Клодии же не было ни слуху ни духу. Перешептывания постепенно стихли, и вскоре молчание сделалось гнетущим. Где же Публий Клодий? Возможно, не смог прийти… С этим человеком никогда не знаешь, чего ожидать.
Но вот он вошел с важным видом, и я почувствовал, что холодею при виде того, кто причинил нам столько мук.
«Красавчик» — так обычно называл его Цицерон, хотя теперь, в среднем возрасте, Клодий казался слишком взрослым для этого прозвища. Буйные светлые кудри, постриженные очень коротко, облегали череп, словно золотой шлем, а толстые красные губы больше не были надуты. Он выглядел суровым, худым, презрительным — этакий падший Аполлон.
