Ну а успех Цицерона позволил его жене улучшить свое положение в обществе. Теперь же, после его злосчастного падения, обнажились слабости этого союза. Теренции пришлось продать добрую часть имущества, чтобы защитить семью в отсутствие мужа, к тому же ее оскорбляли и поносили: мол, она опустилась до того, что нашла приют у мужниной родни — в семье, которую чванливо считала ниже своей собственной. Да, Цицерон был жив и вернулся в Рим, и я уверен, что Теренция была рада этому. Но она не скрывала, что, по ее мнению, могущество Цицерона как государственного деятеля осталось в прошлом, даже если он сам — все еще витавший в облаках народной лести — не сумел осознать этого.
В тот первый вечер меня не позвали ужинать вместе с семьей, но, учитывая напряженные отношения между супругами, не могу сказать, что я был сильно против. Однако я расстроился, обнаружив, что меня ждет кровать на чердаке, отведенном для рабов, в комнате, которую мне предстоит делить с Филотимом, управляющим Теренции, человеком средних лет, льстивым и жадным.
Мы никогда не нравились друг другу, и, полагаю, ему хотелось видеть меня не больше, чем мне — его. И все-таки благодаря любви к деньгам он был рачительным управляющим и, верно, с болью смотрел, как состояние Теренции тает месяц за месяцем. Меня разозлили его яростные нападки на Цицерона, поставившего, мол, жену в такое положение, и спустя некоторое время я резко велел ему закрыть рот и выказать уважение к хозяину, иначе я позабочусь, чтобы тот отхлестал его бичом. Позже, лежа без сна и слушая храп Филотима, я гадал, какие из услышанных мной жалоб принадлежат ему, а какие он услышал из уст своей госпожи.
Из-за бессонницы я проспал и, пробудившись, пришел в смятение. Тем утром Цицерон должен был посетить сенат, чтобы выразить благодарность за поддержку. Обычно он учил свои речи наизусть и произносил их без заметок. Но прошло столько времени с тех пор, как он говорил на людях, что Цицерон боялся споткнуться, — поэтому ему пришлось надиктовать речь, и я записал ее по дороге из Брундизия.
Я вытащил речь из своего ящичка для свитков, проверил, нет ли пропусков, и поспешно сошел вниз как раз в тот миг, когда Стаций, письмоводитель Квинта, ввел на террасу двух посетителей. Одним был Милон, трибун, навещавший нас в Фессалонике, а вторым — главный помощник Помпея Луций Афраний, который был консулом два года спустя после Цицерона.
— Эти люди желают видеть твоего хозяина, — сказал мне Стаций.
— Я посмотрю, свободен ли он сейчас, — кивнул я.
