Ну вряд ли у Алексея Толстого местная прачка утопила бы в реке медвежью шубу мужниной любовницы (по стечению обстоятельств это оказалась шуба Палашки, хотя любовницей была некая Марфа), а кочегар ради экономии на похоронах сжег труп своего тестя в печи котельной. Жизнь виделась наряднее, цветастее и виртуознее книг.
Конечно, разница в словарном запасе двух ухажеров была колоссальной. Но Пелагея вышла замуж за косноязычного Алтана, годами потом анализируя – чем же руководствовалась в этом выборе хваткая девчонка в полосатой юбчонке? У Данилы изо рта пахло тиной, рукопожатие его было вялым, любовь – преданной, но унылой.
Как освещение колхозного коровника. Никогда не погаснет, но ничего и не видно. Излучение Оболенского напоминало бенгальскую свечу. Радостно, бравурно, бессмысленно, сиюминутно. На это и повелась.
Возможно, Палашка никогда бы и не тужила о сибирском воздыхателе, если бы не грандиозный по своей кинематографичности случай. Они с Алтаном покидали Забайкалье. На рассвете на маленьком полустанке минуты на полторы должен был остановиться поезд до Куйбышева.
Навьюченные как верблюды, она – в шубе из медведя (которую спасла-таки от утопления, вытащив багром), он – с проломленной башкой, прикрытой железной пластиной и заячьей ушанкой.
Задача была рассчитать, как встанет состав, чтобы в эти полторы минуты запрыгнуть в единственную открытую дверь восьмого вагона. Платформа была короткой, за ней тянулся долгий откос из щебня и гравия. Они разложились посередине перрона, ветер рвал шапки, поднимал в воздух шарфы и полы одежды.
Поезд наверняка опаздывал. На сколько – одному Богу известно. В их краях можно было прождать несколько суток. Но в билете стояли цифры – 8.55. Ровно в 8.50 вдали зашуршала щебенка. Из рассеянного тумана к ним скачкообразно приближалась человеческая фигура. Камень, казалось, крошился, как сухая вафля, заполняя ломким скрежетом все пространство, фигура становилась четче, пока не превратилась в запыхавшегося агронома.
Он вскочил на небольшую лесенку между откосом и платформой и замер на верхней ступеньке.
– Этот тут зачем? – Алтан страшно вращал глазами.
– Палашенька, – прохрипел Данила Константинович, подходя ближе. – Не уезжай, Поля…
Над железнодорожным полотном нехотя, словно по будильнику, вставало солнце. Пробивалось сквозь туманную пелену, стягивало пуховое одеяло и лениво являло себя миру. В тот день оно было огромным, пламенным, бутафорским.
