– Вам письмо! Нет, аж восемь писем!
Он достал из брошенного на крыльце пакета пухлую пачку корреспонденции и поднял над головой:
– Из вашего почтового ящика, между прочим!
– Иди ты! – мгновенно остыла Батутовна. – От кого? Непогашенные кредиты? Судебные приставы? Мошенники?
– Мрачно вы мыслите, мама!
Анатоль поднес к глазам конверт и по слогам произнес:
– Со-ло-вьев Д. К. Республика Бурятия. Ку-рум-кан. Это кто?
Батутовна окаменела. Закрыла глаза ладонями.
– Данилка Соловьев, агроном… Моя первая и единственная любовь…
– Вот так пассаж, – обалдел зять.
Образ тещи со словом «любовь» не вязался у него никак.
Батутовна тут же забыла о кошке и колбасе, водрузила на нос очки и села за стол. Она разложила письма по датам – первая любовь, оказывается, начал телеграфировать год назад – и аккуратно ножичком вскрыла первый конверт.
Слепо елозя пальцем по мелким буквам, Батутовна то наклонялась, то отдалялась от строчек, пока не вспотела и не бросила бумагу на стол.
– Ни хрена не вижу. Прочитай! – попросила она Красавцева.
– Три условия. – Анатоль начал загибать пальцы: – Колбасу – в помойку, кошку – на ПМЖ, меня – покормить завтраком.
– Черт с тобой, – согласилась Батутовна. – Садись, жри. Шалаве своей еду будешь покупать сам.
Так махровая колбаса была выброшена, трехцветная кошка оставлена и названа Шалавой, а несколько вечеров подряд в компании Анатоля, Хуана и Андрюши были посвящены разбору бисерного почерка первой любви Батутовны. Писал агроном так, будто разговаривал с соседом, которого не видел ровно пять минут.
О том, как его обокрали в магазине, недовесив говядины. О том, как вспух старый паркет после залива соседей. О том, как повстречал некоего Кольку и удивился наличию у того качественной вставной челюсти.
– Зачем мне об этом знать? – удивлялась Батутовна, но просила читать дальше.
Наконец, в перечислении монотонных будней бурятского агронома, дошли-таки до последнего письма. Оно было более пухлым, и когда Анатоль вскрыл его ножницами, оттуда что-то выпало и звякнуло об пол.
Хосе, Рафик и уже полноправная нахлебница Шалава кинулись на звук и заелозили мокрыми носами по стертым половицам. Андрюша, как самый молодой, юркнул под стол и достал простенькое серое колечко, гладкое, без изысков. Положил на стол, как некий оберег, и убрал руки на колени.
Все вопросительно смотрели на Батутовну. Она вдруг хрюкнула и неожиданно, как пробитый шланг, зарыдала. Никто и предположить не мог, что в старухе на девятом десятке спрятано столько слез.
