Могу ли я со всем почтением просить, чтобы мои полномочия продлили на некоторое время? Я буду полезен здесь, в Италийской Галлии, сохраняя провинцию для сената и народа Рима.
Благодаря умелому руководству Филиппа сенат провозгласил всех участвовавших в восстании Лепида sacer, то есть проклятыми; но так как в памяти римлян еще были живы ужасы проскрипций, наказание не распространялось на членов семей мятежников. Вдова Марка Юния Брута с грубым глиняным горшком, где хранился прах ее мужа, могла чувствовать себя спокойной.
Состояние ее шестилетнего сына было сохранено, и теперь ей следовало позаботиться о том, чтобы впоследствии, когда сын ее вырастет, он не питал отвращения к политике.
Сервилия сообщила ребенку о смерти отца таким образом, чтобы он понял: в будущем ему нельзя поддерживать убийцу своего отца – Гнея Помпея Магна, выскочку из Пицена. Мальчик слушал, серьезно кивая. Если известие о том, что он осиротел, и опечалило его, то ребенок не подал виду.
Он еще не достиг того возраста, когда начинают быстро расти, и оставался хилым маленьким мальчиком с длинными тонкими ножками и пухлым лицом.
Очень темные волосы и глаза, смуглая кожа придавали ребенку определенную миловидность, которую одурманенная любовью мать считала красотой. Воспитатель высоко оценивал способности маленького Брута к чтению, письму и счету (но при этом учитель ни словом не обмолвился о том, что маленький Брут полностью лишен воображения). Естественно, Сервилия не хотела посылать Брута в школу с другими мальчиками.
Он слишком чувствительный, слишком умный, слишком драгоценный – кто-нибудь может начать дразнить его!
Только три члена семьи пришли выразить соболезнования Сервилии, хотя двое из них даже не были близкими родственниками."
"После того как последние из их многочисленной родни умерли, дядя Мамерк, единственный оставшийся в живых человек, связанный с ними кровными узами, отдал шестерых осиротевших детей своего брата и сестры под опеку двоюродной сестры Сервилия Цепиона и ее матери. Эти две женщины, Гнея и Порция Лициниана, теперь и явились с визитом – любезность, без которой Сервилия вполне могла бы обойтись.
Гнея осталась угрюмой и молчаливой женщиной, полностью подчинявшейся властной матери. В свои тридцать она сделалась еще более уродливой и плоскогрудой, чем была в молодости. Порция Лициниана взяла на себя инициативу в разговоре, как делала всегда.
– Сервилия, я никогда не думала увидеть тебя вдовой в таком возрасте! – сказала эта ужасная женщина.
