А Помпей очень старался создать определенный образ «Помпея Великого» для Суллы. «Остынь, Магн! Успокойся и обдумай все. Найди причину, которой Сулла поверит, потому что она будет соответствовать его представлению о тебе. Нет! Нет! Назови ему причину, которая будет соответствовать его представлению о самом себе!»
– Это связано, – серьезно начал молодой человек, глядя на Суллу широко открытыми глазами, – с уроком, который ты преподал мне с этим злосчастным триумфом. – Он вдохнул всей грудью и продолжил: – Я хорошо подумал, Луций Корнелий.
И я понимаю, что еще слишком молод, недостаточно образован. Пожалуйста, Луций Корнелий, позволь мне самому, самостоятельно найти дорогу в сенат. Пусть это произойдет в свое время. Если я войду в сенат сейчас, надо мной еще много лет будут смеяться.
«И это, – подумал Помпей, – истинная правда! Я не присоединюсь к тем людям, которые каждый раз, как увидят меня, будут ухмыляться. Я войду в сенат, когда при виде меня у них будут дрожать колени».
Успокоенный, Сулла пожал плечами:
– Ну, как знаешь, Магн.
– Спасибо, я действительно предпочел бы свой путь. Сначала я совершу что-нибудь такое, что заставит их забыть о слонах. Например, займу скромную должность квестора, когда мне будет тридцать.
Тут он хватил лишку. Блеклые глаза Суллы теперь явно смеялись, словно диктатор проник в мысли Помпея глубже, чем тому хотелось. Но Сулла только сказал:
– Очень хорошая идея! Я вычеркну твое имя, прежде чем пошлю список в трибутные комиции для утверждения.
Я хочу, чтобы мои главные законы утверждал народ. И начну с этого. Но все равно завтра будь на заседании. Необходимо, чтобы все мои военные легаты услышали начало. Поэтому приходи обязательно.
И Помпей пришел.
– Я начну, – громко проговорил диктатор, – с обсуждения вопроса об Италии и италиках. Согласно моим обещаниям италийским вождям, я прослежу, чтобы все италики до последнего были записаны гражданами Рима, как полагается, с равным распределением по всем тридцати пяти трибам.
Больше не будет попыток обмануть италийский народ при голосовании, учитывая их голоса только в нескольких трибах. Я дал слово, и я сдержу его.
Сидевшие рядом на среднем ярусе Гортензий и Катул многозначительно переглянулись. Ни тому ни другому не нравилась эта массовая уступка народу, который значил для римлянина меньше, чем ремень от сандалии.
Сулла чуть поменял положение в своем курульном кресле.
