Убив Берилл, он убил свою мать."
"— Вы ведь изучаете книги по судебной психиатрии, верно, Эл? Вы их читаете?
Хант открыл глаза и посмотрел на меня так, словно ничего не слышал. Помолчав, он продолжил:
— Вы должны понимать, что он много раз представлял себе этот момент. Их встречу. Поступок не было импульсивным в том смысле, что он просто сорвался и помчался вдруг к ее дому. Выбор времени, возможно, был случаен, но метод он разрабатывал долго и скрупулезно, во всех деталях. Он ни в коем случае не мог допустить, чтобы Берилл испугалась и не открыла ему дверь, ведь тогда она позвонила бы в полицию, дала его описание.
И даже если бы его не задержали, маска была бы уже сорвана и он никогда бы не смог приблизиться к ней снова. Он придумал безукоризненный план, гарантированную от провала схему, нечто такое, что ни в коем случае не возбудило бы ее подозрений. Появившись в тот вечер у ее дверей, он внушал доверие, располагал к себе. И она его впустила.
Я представила человека в фойе Берилл. У него не было лица, и я различила лишь неясную фигуру на пороге.
Потом блеснула сталь — он представился ей с оружием в руке. С оружием, которое принес, чтобы убить ее.
— И вот тогда все и сломалось, — монотонно продолжал Хант. — Он не помнил, что именно произошло дальше. Ее паника, ее страх — ему это было неприятно. Он не продумал как следует эту часть ритуала. Когда Берилл отступила, отвернулась от него, когда он увидел ужас в ее глазах и когда она побежала, только тогда он ясно осознал, что отвергнут. Только тогда он понял, что делает, и презрение и ненависть к себе самому выразились в презрении и ненависти к ней.
В ярости. Он утратил контроль и моментально стал тем, кем был по сути. Убийцей. Разрушителем. Бездумным дикарем, способным только причинять боль. Ее крики, ее кровь ужаснули его. И чем больше он резал, чем больше разрушал лик храма, которому так долго поклонялся, тем отвратительнее выглядели обломки.
Хант посмотрел на меня. Его глаза казались пустыми. Эмоции ушли, и осунувшееся лицо уже ничего не выражало.
— Вы можете это понять, доктор Скарпетта?
— Я слушаю.
— Он есть во всех нас.
— А его мучит раскаяние?
— Ему неведомы такие чувства. Вряд ли ему хорошо от того, что он совершил. Возможно, он даже не вполне сознает, что сделал. Он в смятении. Для него Берилл остается живой. Он думает о ней, снова и снова переживает их встречи и глубже всего, сильнее всего ту, последнюю, потому что в миг смерти она думала о нем, а это величайшая человеческая близость.
