Слова, брошенные в пустоту и вот ты уже вдыхаешь живительные кислород, расправляешь плечи, готов к новому рывку.
Звенящая тишина бьёт по вискам сильнее самых громких басов, когда я осознаю, что мою эмоциональную тираду слышала Арина. Всё ‒ до последнего слова. Оборачиваюсь, чтобы встретиться с пронзительным карим взглядом.
‒ Я поняла, ‒ произносит с надломом, поджимая губы. Смотрит так, что внутри всё переворачивается. Она решила. Прямо сейчас, стоя передо мной, сделала выбор. ‒ Отвези меня домой, пожалуйста, ‒ едва шевелит губами, но этот шёпот рвёт в клочья барабанные перепонки.
Руки опадают безжизненными плетьми. С трудом поднимает шубу, которую я откинул в глубь коридора и медленно одевается.
Едем молча. Мерзкая тишина тяжёлым сгустком висит в салоне автомобиля. Привычное щебетание Арины сменилось молчанием и немым вопросом во взгляде, с которым я сталкиваюсь, когда смотрю в зеркало заднего вида.
Даже не предполагал, насколько она близко, пока несколько предложений не разразились бездной между нами.
Подъезжаем к дому. Удивительно, но сегодня Демьян не встречает дочь, как обычно.
‒ Котёнок…
‒ Пришли завтра Илью. Ты всё-таки руководитель. Не стоит тратить своё время на то, чтобы возить по городу какую-то девчонку. ‒ Почти выходит, но придерживает дверь: ‒ С наступающим новым годом, ‒ меня одаривают жалким подобием улыбки. А затем она вскидывает взгляд, наполненный тоской и разрушенными надеждами, выдав последнее: ‒ Прощай, Глеб.
И это прощание рвёт меня изнутри. Она поставила точку ‒ жирную чёрную точку.
Смотрю вслед удаляющейся тонкой фигурке и шепчу, будто мантру:
‒ Обернись… Обернись, твою мать, и посмотри на меня… Ну же…
Но Арина не останавливаясь идёт к дому, обхватив плечи руками. Кажется, она стала в два раза меньше, превратившись в собственную тень за последний час.
‒ Чёрт! Чёрт! Чёрт! ‒ Луплю по рулю, что есть силы, вымещая злость на дорогой коже.
И мне бы выскочить и догнать её, но я останавливаю сам себя.
Так будет лучше для всех. В первую очередь, для неё.
Глава 24
Арина
Вхожу в дом, и, облокотившись на дверь, пытаюсь совладать с собой. Не расплакаться прямо здесь, сорвавшись в истерику.
В голове адской каруселью несутся слова Глеба, сказанные час назад. Точнее, не сказанные ‒ брошенные в меня, наполненные ядом и едкой кислотой, растворяющей всё светлое, что я испытывала к мужчине.
