— Лейла, ты не можешь выставлять нашу семейную ситуацию на всеобщее обозрение! — его голос повышается, и я вижу, как наливаются кровью его скулы.
— Почему нет? — она пожимает плечами. — Ты разрушил нашу семью, а я хотя бы извлеку из этого пользу. Кстати, сколько ей лет, твоей… Зумрут?
Фарид, который до этого молчал, внезапно задаёт вопрос:"
"— А как это повлияет на нашу долю в компании? — его голос звучит удивительно деловито. — У меня были планы после университета войти в управление, мы обсуждали это, помнишь?
Рамазан моргает, явно не ожидавший такого поворота.
— Фарид, компания по-прежнему останется в семье, — начинает он. — Твои перспективы никак не изменятся…
— Уверен? — перебивает его сын. — Потому что если у тебя будет новый ребенок, новая семья, распределение активов может измениться. Я хочу знать конкретно, какая доля компании гарантированно будет моей.
Я сижу, оглушенная реакцией своих детей.
Где слезы, где истерики, где отчаяние?
Вместо этого — холодный, почти циничный расчёт. Когда они успели стать такими?
Рамазан переводит взгляд на меня, словно ищет поддержки, но я лишь качаю головой.
Это его разговор, его объяснения.
— Давайте не будем сейчас говорить о деньгах и компании, — пытается он вернуть разговор в нужное русло. — Главное, чтобы вы понимали, что мы с вашей мамой всегда будем любить вас, что бы ни случилось. Просто мы больше не будем жить вместе.
— А где ты будешь жить? — спрашивает Лейла, продолжая что-то печатать в телефоне.
— Я снял квартиру, — отвечает Рамазан.
— Когда мы с Зумрут поженимся, купим дом.
Поженимся.
Это слово резонирует во мне, отдаваясь болезненным эхом. Он уже планирует новую свадьбу, новую жизнь.
— Так когда мы познакомимся с ней? — спрашивает Лейла, и её голос звучит почти равнодушно. — С будущей мачехой и сводным братом или сестрой? Кстати, она уже знает пол ребенка?
Рамазан качает головой:
— Пока рано, но…
— Пап, — прерывает его Фарид, — я хочу чётко понимать свои перспективы. Ты обещал, что после окончания университета я займу место в совете директоров.
Это остаётся в силе?
Я смотрю на своих детей и не узнаю их. Где те ранимые, чувствительные подростки, которых я знала?
Передо мной — молодые люди, расчетливые и прагматичные, думающие прежде всего о себе.
Может быть, это защитная реакция?
Может быть, внутри они разрываются от боли, но не показывают этого?
— Фарид, я своих обещаний не нарушаю, — резко отвечает Рамазан. — Место в компании за тобой, как мы и договаривались.
