По нашему уставу с блудницами так и поступают… Айда со мной, Стас.
– Куда?
– Как куда? Тебя же схоронить надобно. Не зверям же бросать на съеденье…
И стал спускать в могилу, без гроба, без домовины и почему-то стоя.
– Ты зачем меня так хоронишь? – спросил Стас.
Христе отчего-то весело было, кривлялся, подмигивал.
– По уставу положено, ногами вперед…
– А где отроковицу схоронят?
– Блудниц у нас в болоте топят…
Огнепальный спустил его в яму и там уложил на спину, руки на груди сложил.
– Ну, паря, спи спокойно! Я пошел.
– Погоди, мне здесь холодно, – слабо воспротивился Рассохин. – Ты бы хоть накрыл меня чем-нибудь.
– Землей закопаю, – откликнулся тот откуда-то сверху. – Согреешься…
И правда, на Рассохина посыпалась мягкая, теплая от солнца и легкая, словно сухой мох, земля. Она падала на тело, на лицо и ничуть не давила; напротив, сквозь нее можно было даже дышать и слышать – где-то на поверхности бесконечно чирикала ласточка. Под ее пение он и провалился в небытие и ничего больше не видел, не слышал и не ощущал.
Когда же очнулся, то почуял на своей голове горячую руку и, еще не подымая слипшихся от гноя век, узнал ее…
– Женя? – позвал он. – Это ты?
– Вот и очнулся, – проговорила она. – И узнал…
Отроковица сидела возле него, земли почему-то не было, и за ее плечом что-то светилось.
– Мы с тобой на том свете? – спросил Рассохин.
– На том, – отозвалась Женя и сняла руку со лба. – Ты помолчи пока, новопреставленный.
– Прости меня…
– И поделом мне, отрок. Добро, что ты меня убил, а не кто другой. Закрой глаза и спи, покойник.
Он послушно опустил веки и снова будто растворился в темноте. Времени он не ощущал, да и оно было ни к чему, поскольку мрак этот казался вечностью, а вечность не имела ни начала, ни конца.
В следующий раз он пришел в сознание от того, что ему в горло что-то вставляли, раздвинув зубы деревяшкой. У Стаса возник слабый рвотный позыв, и тут же послышался удовлетворенный голос:
– Добро, жить будет! Эвон, рыгнуть хочет… Терпи!
Стас открыл глаза и сначала увидел торчащую изо рта трубку с берестяной воронкой, потом смутные, старческие руки, которые что-то вливали из туеса.
И лишь проморгавшись, различил дрябловатое лицо пожилой женщины, обрамленное черным платком.
Над ее плечом что-то светилось…
Старуха опорожнила туес и вынула трубку из горла Стаса, а потом разжала пальцами его зубы и убрала деревяшку.
