— Открой, Кира, нам нужно поговорить. Не веди себя, пожалуйста, как ребенок.
Я хочу огрызнуться, напомнить ему утренний разговор, но вместо этого прикусываю губу и открываю дверь.
Габриэль переступает порог и на ходу кладет мне что-то в руку, отдает короткую команду:
— Пока не открывай.
Я опускаю взгляд на ладонь: еще одна квадратная бархатная коробочка. Моргаю, потому что кажется — это просто галлюцинация. Но коробочка никуда не девается, и бархат приятно трется о тонкую кожу.
— Не открывай, Кира, — слышу голос Эла из кухни.
Он хозяйничает: тарахтит чашками, ставит чайник. — Иди сюда.
Я сошла с ума, потому что на цыпочках крадусь в собственную кухню и замираю в дверях, разглядывая, как преображается Габриэль, занимаясь бытовыми мелочами: раскладывает чай по чашкам, сыпет по ложке сахара в каждую, а потом останавливается. Вздыхает, сжимает ладони на столешнице и мотает головой, словно у него там так же много паршивых мыслей, как и у меня.
— Кира, это был просто блеф, — говорит он, не поворачивая головы.
Габриэль снял пиджак, и под рубашкой спина так сильно напряжена, что ткань натянута туго, как на барабан. — Прости, что не позвонил и не сказал по телефону — тебя «слушают». Не хотел рисковать. Но… — Он в последний момент ловит ругательство зубами, прикусывает до неприятного скрипа. — Ты могла бы просто доверять мне. Тем более после всего, что было утром.
Чайник закипает, и Эл отвлекается. Чтобы разлить кипяток по чашкам. Вряд ли кому-то из нас хочется сейчас пить, это просто механические действия, чтобы успокоиться.
— Что значит блеф? Кто меня слушает?
Я прячу лицо в ладонях, надеясь, что выгляжу хотя бы в половину не так глупо, как себя чувствую, задавая эти дурацкие вопросы. Умудряюсь стукнуть себя по лбу, и коробочка вываливается из рук. Габриэль успевает раньше: поднимает, осматривает меня с ног до головы и ставит свой «подарок» на стол.
— Эту запись прислала моя мать, Кира. Айтишники настоящие ищейки, если им хорошо платят и дают посильные задачи.
Почему я не удивлена? Потому что эта выходка очень в духе его матери. Наверное, она из тех, у кого гипертрофировано силен материнский инстинкт, и она защищает старшего сына от «убийцы» еще яростнее, чем защищала младшего, потому что теперь знает, что я могу «убить». Наверное, тяжело жить вот так: каждый день просыпаться и засыпать с мыслью о том, что единственный сын прямо сейчас увязает в паутине распоследней дряни.
