Тяжело признаться даже самой себе, что у меня нет ни капли гордости и тем более нет ума, раз уж из всех мужчин в мире я выбрала самого жестокого и недостойного. Но… Всегда есть «но» и в моем случае это решает все. Почему-то именно рядом с ним мне хочется жить, а не просто существовать.
— Но я дура, Крюгер, ты как-то сам это сказал. — Реву, слезы градом по щекам, по подбородку, щекочут, сползая, шею. Но все равно улыбаюсь. Совершенно сдурела из- за него. — Я до смерти буду влюбленной в тебя дурой, Крюгер, и я все еще люблю твою злодейскую фамилию.
— Тогда хрен ты куда от меня денешься, упрямица.
Кто бы сомневался, что Эл останется верен своему характеру и не скажет ничего хоть близко похожего на извинения. Точно не я. Но только потому, что слишком хорошо его знаю. Он не из тех мужчин, которым слова извинений даются так же легко, как слова обид. И дело не в том, что одно он ставит выше другого. Просто вот такой он: злой мерзавец, наученный жизнью, что извинения — это слабость, а любая слабость — это брешь в защите, которую враги расковыряют до размера дыры во Вселенную, и обязательно запустят туда звездный десант.
И все же, Эл не стоит истуканом, и чтобы сказать мне миллион слов о том, как был не прав, он просто обнимает мое лицо ладонями, как будто держит в руках самую большую драгоценность всей планеты. Хмурится, когда смотрит в мои заплаканные глаза и еще больше хмурится, потому что я до сих пор реву.
— Я слабачка, Крюгер, так что буду реветь за нас обоих. На жизнь вперед слез вылью.
— Это не кокетство, это правда, которую он знает без моих откровений.
Он точно хочет что-то сказать: собирается с духом, несколько раз сглатывает, и я даже перестаю дышать, чтобы не спугнуть его порыв. Но Эл мотает головой, разгоняя собственные мысли.
— Я так тебя и не накормил, Кира. — Это явно не то, что он хотел сказать секунду назад, но звучит, как забота, в которую хочется укутаться, словно в теплый плед прохладным осенним вечером.
— Ну я бы так я не сказала, — бормочу я, инстинктивно слизывая с губ его вкус.
Это просто порыв, что-то, что говорит та часть меня, в которую Эл въелся весь целиком и которая уже настолько ему подвластна, что даже переняла его повадки. Я прежняя никогда бы не сказала ничего подобного, но теперь остается только смириться с тем, что я безнадежно им испорчена.
Что-то темнеет в янтаре его глаз. Превращается в расплавленное червонное золото, которое покрывает меня с головы до ног.
