Хочу просто перечеркнуть все, что было — и попросить обнять меня, пока я не рассыпалась.
Реальность крошит отбойным молотком, и просто чудо, что я до сих пор не покрылась трещинами.
— Кира, я закрыл тебя, — глухо признается Эл. Не юит, не прячется. Он честный даже сейчас, хоть вряд ли не понимает, что это может лечь между нами куда большей преградой, чем могильная плита, под которой похоронен его брат. — Потому что вот такой я был мудак. Был, есть и буду.
Он долго смотрит мне в глаза.
Почему ты не соврал, Эл? Я бы поверила, слышишь? В любую, даже самую фантастическую историю, даже если бы ты сказал, что эту запись состряпали зеленые человечки и разослал Джокер.
— Кира, ради бога, скажи, что этот ублюдок соврал.
— Он соврал, Габриэль, — отвечаю я. — Ты так злил меня тогда, я так тебя ненавидела, но я бы никогда не сыграла твоей жизнью. Ни твоей, ни чьей-либо другой."
"Я почти уверена, что он не поверит. Это же Габриэль Крюгер — он в принципе не верит в то, что люди могут просто бестолковыми овечками, которые не ищут выгоду абсолютно во всем, а просто плывут по течению, иногда совершая глупые и опрометчивые поступки, но не играя с совестью.
Эл в два шага — через весь коридор, ко мне. Сжимает так сильно, что выдавливает из легких последний глоток воздуха. Ничего не говорит, просто громко дышит носом мне в макушку. Мои руки живут своей жизнью: поднимаются, но силы обнять его просто нет. Хватаюсь, царапая, за его пальто на боках, и вою, как собака. Я должна выстрадать все это, переварить.
— Ты просто мерзавец, Эл, — слышу в своих всхлипах.
Кажется, он кивает.
— Ты столько раз меня обижал, что у нас с тобой точно Стокгольмский синдром.
— Что за херня? — вполне искренне удивляется мой злой Крюгер.
— Когда жертва любит того, кто над ней издевается. — Господи, даже в слезах, с разбитым сердцем и разорванной до дыр душой, я все равно нахожу место для улыбки.
— Ты любишь, Кира?
У него дрожит голос. Правда дрожит, словно у него в горле неочищенный каштан вцепились в плоть мертвой хваткой.
Он правда волнуется?
Приходиться постараться, чтобы освободиться из его рук, хотя это вряд ли можно назвать свободой. Просто дает глотнуть воздуха и посмотреть в глаза своему Агрессору.
Щурится, длинные ресницы прячут янтарный взгляд, между бровями вертикальные морщинки.
— Я была бы дурой, если бы любила тебя, — говорю совершенно честно.
Это самая большая и ужасная правда моей жизни, но он пока этого не знает.
