Два чертовых яблочных леденца, твою мать!
И вдруг тянется к моему ремню, слабыми трясущимися пальцами распускает пряжку, тянет молнию вниз и я сглатываю от этого звука. Ни одна порнуха не звучала так пошло, как звук, с которыми Кира расстегивает мою ширинку."
"Наверное, в какой-то другой галактике кто-то похожий на меня смог бы сдержаться: раздеться, ну или хотя бы снять джинсы, но не здесь и не я. Я должен в нее, это как глоток живой воды, последняя надежда на спасение. И Кира словно понимает, как сильно я зависим: одним взлом, одним движением губ, одной улыбкой — сводит с ума, выносит мой истерзанные мозг.
Я еще немного проталкиваю пальцы, давая ей стащить джинсы хотя бы с моей задницы.
Разводу их внутри, расширяя для себя. Но больно ей все равно будет, и мне до укола в сердце неприятно это осознавать. Может, стоит придержать коней? Подготовить еще ненмого?
Но…
Какого хуя, Габриэль? Она же все равно не целка.
Ладонь сама находит твердый член, обхватывает у основания. Я точно окаменею, если не вдолблюсь в нее прямо сейчас.
Кира вздыхает, смотрит на меня так… словно прячет какой-то секрет. И если бы не похоть, по кирпичу разрушающая терпение, я бы выпытал этот секрет, но сейчас мне срать на все на свете.
Сейчас я просто трахну ее — и успокоюсь.
Она такая горяча, такая невыносимо мокрая.
И так странно отзывчиво, словно доверчивый шаг в бездну, распахивает для меня бедра, что я отдаю свою душу на откуп зверю.
Тараню ее одним крепким ударом, потому что только так это будет правильно.
Крик Киры оглушает.
А мой мир взрывается, как паршивая Звезда смерти. Я сгораю в одной-единственной вспышке: огромная смертоносная махина, уничтоженная простой иглой.
— Кира… — Собственный голос до противного сиплый. — Кира…
Я первый у нее.
Я первый…
Она ни с кем и никогда.
Она же…
«Она, блядь, твоя, дебил!» — орет внутренний голос.
Проклятое сердце, перестань биться. Остановись, дай мне подохнуть.
Кира смотрит на меня огромными зелеными глазами, и слезы ручейками скатываются на виски, исчезают в золоте волос.
Она похожа на ангела с нимбом. Ангела, которого я сломал. Ангела, которого никто и никогда не касался, и которого я только что смял, словно бумажную игрушку.
И этот ангел поднимает тонкие руки, обнимает меня за щеки, тянется, чтобы поцеловать так нежно и невинно, что душа превращается в пепел.
— Не останавливайся, Эл… — просит одним вздохом, и тянет к себе, обхватывает бока острыми коленками.
