Мысли понемногу успокаиваются, и я уже не хочу пнуть каждую урну на своем пути.
— Не трогай Алекса, он же не виноват, что хорошо воспитан.
Вот зачем она снова про него?"
"Я так резко останавливаюсь, что Кира не успевает притормозить и налетает на мою спину носом. Чувства такие, словно между лопаток засадили стальное осиное жало размером с руку: острая фантомная боль вспыхивает в том месте, где сквозь ткань свитера я чувствую горячее дыхание, растекается волнами, словно круги по воду, и к горлу подступает что-то такое невыносимо… теплое.
Как будто сердце обняли ладонями.
А потом становится еще хуже, потому что Кира вздыхает и обнимает меня за талию, крепким замком переплетает пальцы на животе.
Нет, нет, нет! Прекрати это, грязнуля! Я пустая земля, мертвая пустошь. Хватит поливать меня ванильной дрянью и ждать, что превращусь в васильковую клумбу. Я большое дерьмо, Кира, вероятно, еще большее, чем ты сама обо мне думаешь.
Она тяжело дышит мне в спину, дрожит и всхлипывает.
— Плачешь? — Это и так понятно, глупый вопрос.
Чувствую кивок, потому что нос скользит по спине, словно ушко швейной машинки.
Лучшее, что я могу сейчас сделать, чтобы сохранить остатки себя — послать Киру к чертовой матери, выполоскать из нее все романтическое дерьмо.
Но мне хочется еще немного, еще хоть на один удар сердца, вот так: в тишине, под небом без звезд, с Кирой, которая классно притворяется хорошей девочкой. Настолько мастерски, что я готов поверить всему, что она скажет, принять за чистую монету даже невозможную чушь.
— Эл, хватит воевать, — бормочет она, глотая слезы.
— Готова раздвинуть ноги, грязнуля? — беззлобно отвечаю я.
Она замолкает, разжимает пальцы и медленно отступает. Поворачиваюсь — и перестаю дышать, завороженно разглядывая, как она снимает заколку и волосы пшеничным золотом струятся по плечам. Я хочу вырвать у реальности этот кадр, потому что что-то подсказывает: так, как сейчас, уже никогда не будет. И эта странная улыбка облегчения на ее губах — самое настоящее, что я видел в своей паршивой жизни.
Но она вянет, уступая место непроницаемому взгляду и короткому, деловому:
— Поехали к тебе, Крюгер. Закончим с этим. Надоело.
Она никогда не называла меня Крюгером, но лучше бы еще раз полоснула ремнем по лицу, потому что сейчас куда больнее.
* * *Мы резко меняемся ролями: теперь Кира идет впереди, а я — сзади. Плетусь за ней, словно бездомный пес, которого поманили минутной лаской, дали надежду на тепло, коврик у двери и сахарную кость.
