Затем и вовсе затаили дыхание — когда Павел ступил на раскачивающийся контейнер, — а еще через несколько мгновений Каронимо выругался — открывающий люк ученый едва не потерял равновесие. Но это были единственные слова, произнесенные за все тридцать минут. Исчезновение Гатова в чреве контейнера, то есть начало самой опасной части «небольшого путешествия вниз», Дагомаро отметил большим глотком коньяка, но дальше сдерживался и в следующий раз вернулся к фляге, лишь когда Павел поднялся в гондолу.
— Получилось?
— Да.
— Молодец! — Бааламестре опустил крышку люка и похлопал друга по плечу.
— Дайте выпить! — Гатов жадно хлебнул коньяка, подошел к лобовому окну, оценил расстояние и вздохнул: — Как по заказу.
Дрейф получился удачным: легкий ветерок приблизил цеппель к небольшому, примерно две лиги в поперечнике, острову, напоминающему черно-белую кляксу — камни и песок — на синей груди Банира.
— Хорошая мишень, — заметил Дагомаро, но Павел не ответил.
— Каронимо, давай в кузель и полный вперед.
— Я хочу посмотреть.
— Бааламестре обиженно надул губы.
— А я хочу выжить, — грубовато бросил Гатов. — Дай полный вперед и бегом обратно. Если поторопишься — успеешь.
— Хнявый мерин…
Каронимо пулей вылетел с мостика, прогромыхал по коридору, и через несколько минут вздрогнувший цеппель принялся быстро набирать скорость. Стоящий у штурвала Гатов переложил рули высоты, поднимая «Льва» выше, и вздохнул:
— Если у нас получится, нужно быть как можно дальше.
С оставшимся расстоянием повезло — к выходу на рубеж атаки цеппель успел подняться на полторы лиги, и Павлу уже следовало надавить на рычаг, раскрывая удерживающие платформу захваты, однако ученый медлил.
— Только бы получилось, — пробормотал стоящий рядом Винчер.
Консул не понял, чем вызвана задержка, предполагал, что Гатов выбирает подходящий момент, и сильно удивился, услышав неожиданный вопрос:
— А что будет, если получится?
— Как это — что? — опешил Дагомаро. — Мы…
— Мы изменим ход истории.
— И спасем тысячи жизней.
— Не уверен.
Нахмурившийся Дагомаро убрал флягу в карман и пристально посмотрел на Павла:
— Ты работал над проектом два года.
Дольше, чем над любым другим изобретением.
— Идея меня увлекла, — тихо ответил Гатов.
— Что изменилось?
— Теперь я ее боюсь.
И консул понял, что впервые в жизни видит в глазах ученого боль. Радость видел, и видел часто, когда получалось задуманное. Злость видел, раздражение — в тех случаях, когда Гатов ошибался на пути к цели. Скуку видел, но боль — никогда.
