И вид у его светлости был такой печальный, что никто больше ни о чем не спрашивал. Мы, то есть слуги, посчитали, что ребенок преставился.
Саймон почувствовал, как в горле что-то бурлит и рвется наружу."
"— Разве герцог ходил в трауре? — не успокаивалась няня. — Нет? Как же вы могли подумать, что ребенка нет в живых, если отец не надевал траурную одежду?
Дворецкий пожал плечами.
— Его светлость часто носит черное. Почем мне знать?
— Все это просто ужасно! — заключила няня. — Я требую, слышите, немедленно доложите его светлости, что мы здесь!
Саймон не говорил ничего.
Он пытался успокоиться, чтобы суметь разговаривать с отцом, не так сильно заикаясь.
Дворецкий наклонил голову и негромко сказал:
— Герцог наверху. Я тотчас сообщу ему о вашем приезде.
В ожидании герцога няня ходила взад-вперед, бормоча про себя слова, с которыми хотела бы обратиться к хозяину. И все они были на редкость резкими, чтобы не сказать грубыми. Саймон оставался посреди холла, руки были прижаты к телу, он тщетно старался упорядочить дыхание.
«Я должен… я должен говорить нормально, — билось у него в мозгу. — Я могу сделать это!»
Няня поняла его усилия и, подбежав, опустилась на колени, взяла его руки в свои.
— Успокойся, мой мальчик, — говорила она. — Дыши глубже… Так… И произноси в уме каждое слово, перед тем как выговорить. Если ты будешь следить…
— Вижу, по-прежнему нянчитесь с ним? — услышали они властный голос.
Няня Хопкинс поднялась с колен, повернулась к говорившему.
Она напрасно искала какие-то уважительные слова, чтобы приветствовать герцога, — они не шли на ум. Равно как и все остальные слова и фразы. Всмотревшись в лицо хозяина, она увидела в нем сходство с сыном, и ее гнев запылал с новой силой. Да, они очень похожи, но это не означает, что герцога можно назвать отцом мальчика. Какой он ему отец!
— Вы… вы, сэр, — вырвалось у нее, — вызываете только презрение!
— А вы убирайтесь, мадам! — крикнул ей хозяин.
— Никто не смеет разговаривать с герцогом Гастингсом в таком тоне.
— Даже король? — раздался голосок Саймона.
Герцог резко повернулся к нему, не обратив сначала внимания на то, что эти слова его сын произнес совершенно отчетливо.
— Ты… — понизив тон, сказал он. — Ты подрос…
Саймон молча кивнул. Он не осмеливался произнести еще что-нибудь, опасаясь, что следующая фраза не будет такой удачной, как первая, очень короткая.
