С ним уже бывало, что он мог целый день говорить без всякого затруднения, но только когда находился в спокойном состоянии, не как сейчас…
Под взглядом отца он ощущал себя беспомощным, никому не нужным, брошенным ребенком. Дебилом. Его язык — он чувствовал это — мешал, стал огромным, сухим и напряженным.
Герцог улыбнулся. Улыбка была злорадной, жестокой. Или мальчику показалось?
— Ну, что ты хотел еще сказать? — произнес отец. — А? Говори, если можешь!
— Все хорошо, Саймон, — прошептала няня, бросая уничтожающий взгляд на герцога.
— Все в порядке. Ты можешь говорить хорошо, дитя мое.
Ласковые слова, как ни странно, сделали только хуже: Саймон пришел сюда говорить с отцом как взрослый со взрослым, а няня обращается с ним, словно с малым ребенком.
— Я жду, — повторил герцог. — Ты проглотил язык?
Все мышцы у Саймона так напряглись, что тело задрожало. Отец и сын продолжали смотреть друг на друга, и время казалось мальчику вечностью, пока в нее снова не вторглись слова герцога.
— Ты самое большое мое несчастье, — прошипел он. — Не знаю, в чем моя вина, и, надеюсь, Бог простит мне, если я больше никогда тебя не увижу…
— Ваша светлость! — в ужасе воскликнула няня. — Вы это говорите ребенку?!
— Прочь с моих глаз! — крикнул он. — Можете оставаться на службе, пока будете держать его подальше от меня. — С этими словами он направился к двери.
— Постойте!
Он медленно повернулся на голос Саймона.
— Что ты хочешь сказать? Я слушаю.
Саймон сделал три глубоких вдоха через нос.
Его рот оставался скованным от гнева и страха. Он попытался сосредоточиться, попробовал провести языком по небу, вспомнить все, что нужно делать, чтобы говорить без запинки. Наконец, когда герцог снова пошел к двери, мальчик произнес:
— Я ваш сын.
Няня Хопкинс не сдержала вздоха облегчения, и что-то похожее на гордость мелькнуло в глазах герцога. Скорее, не гордость, а легкое удовлетворение, но Саймон уловил это и воспрянул духом.
— Я ваш сын, — повторил он немного громче.
— И я н-не… я н-н-не…
В горле у него что-то сомкнулось. Он в ужасе замолчал.
«Я должен, должен говорить», — стучало у него в ушах.
Но язык заполнил весь рот, горло сдавило. Глаза отца сузились, в них было…
— Я н-н-е…
— Отправляйся обратно, — негромко сказал герцог. — Здесь тебе не место.
Слова эти пронзили все существо мальчика, боль охватила его тело, и это вылилось в гнев, в ненависть. В эти минуты он дал себе клятву.
