– Господи, что я наделал! Что я наделал! Как мне вымолить у тебя прощение, моя дорогая?
Грейс смутилась, ей не хотелось видеть отца таким. И, в конце концов, она сама во всем была виновата.
– Я думаю… – собрав все свое мужество, сказала она, – я думаю, ты все-таки должен простить меня, отец. Пришло время. – На этот раз слово «отец» Грейс сумела выговорить.
Его лицо исказилось.
– Но, девочка, я уже давным-давно простил тебя. Я надеюсь, что и ты простишь меня. Я был таким глупцом, но время прибавило мне разума. Я стал совершенно другим человеком.
Горе сделало меня мудрым. – Он протянул к ней руки. – Возвращайся домой. Я хочу забрать тебя с собой.
У отца был такой умоляющий взгляд; он сомневался, что она захочет его послушаться. А ведь раньше граф Уиндхерст был самим олицетворением уверенности и высокомерия.
Грейс глубоко вздохнула. Да, она допустила в свое время большую глупость. Отец тоже совершил ошибку. И оба поплатились за свои грехи.
– Твое приглашение – честь для меня.
В спальне матери, когда туда на цыпочках вошла Грейс, стоял полумрак, шторы были задернуты, ставни закрыты.
Теперь она почти не выходила из своей комнаты. Все время принимала успокоительное и спала. По дороге в Сомерсет граф рассказал Грейс, что ее мать ведет такой образ жизни вот уже много лет. Видеть эту раньше такую живую и общительную женщину в подобном состоянии было больно.
Осторожно прикрыв за собой дверь, Грейс окинула взглядом комнату. Жаркий спертый воздух, полумрак и запах лекарств почему-то мгновенно воскресили в памяти Грейс лорда Джона.
Одетый в меховое пальто с поднятым воротником, он так и стоял перед ее мысленным взором. Ее сердце застучало быстрее, дыхание участилось.
Подойдя к кровати, на которой лежала мать, Грейс почувствовала и другой запах – роз и пчелиного воска. Этот запах она знала с детства. Мгновенно на глаза навернулись слезы. О, теперь она уже не была той избалованной своевольной девчонкой; ее настоящую и ту, что когда-то жила здесь, разделяли сотни и сотни миль.
– Кто здесь? – неожиданно послышался голос матери.
Но теперь он был совсем другим – высоким, взвинченным и раздраженным. Ей исполнилось только пятьдесят, но казалось, с ней говорит глубокая старуха.
Грейс душили слезы.
Господи, какую ужасную ошибку она совершила. Как неправильно все то, что с ней случилось.
Зашелестели простыни, тихо и печально скрипнула кровать, беспокойно шевельнулась лежавшая на ней женщина.
– Кто тут? Это ты, Элис? Я не хочу есть. Можешь унести обед.
