Так вот куда делись наворованные парнями «Ронди Кар» средства…
– Потом у нас жертвователи милосердные появились, – не утихала Марфа. – Молва о том, что в Бойске служит очень прозорливый батюшка, до Москвы добежала, поехали к нам разные люди, и среди них много богатых. Да уж, таких, как отец Дионисий, редко встретишь. Он ночь напролет Неусыпную Псалтирь читал, иногда сутками не ложился, молился за всех. Праведник великий!
– Мы уже сообразили, что он прямо святым стал, – прервал Марфу Протасов. – Неужели вам не было жаль Елизавету? Она же по сыну убивалась!
– Максиму во сто раз лучше в обители было, чем с такими родителями, – отрезала бабка.
– И зря вы Лизку несчастной считаете. На людях-то она роза, а мне письмо лживое сунула. Гадюка! Играла со мной, как кошка с мышью.
– Какое письмо? – оживился я.
Горкина потерла ладонью лицо.
– Год после пропажи Максима прошел, может, чуть больше, когда Брякина под дверь моей избы листок засунула. Там всего пара фраз, но наизусть я их все равно не помню.
Смысл такой: прости, Марфа, ненависть мне глаза затмила, поэтому я гадости делала. Мне приснился отец Владимир, он сказал, что Максик жив, но ему очень тяжело, надо за него день и ночь молиться. А если я буду вас с Ленкой изводить, мои слова до Господа не дойдут. Прости великодушно, больше никогда зла тебе не причиню, пообещала это отцу Владимиру. Да только через какое-то время опять дверь моей избы в дерьме оказалась. Вот же мразь! Сначала одно говорит, потом совсем другое делает.
– Когда это случилось? – поинтересовался я.
– Дочка собиралась в Москву, хотела учиться пению. Как раз школу заканчивала и в консерваторию намылилась, дура. Все никак слов училки про свою гениальность забыть не могла. А я ее не пустила. Вот тогда Брякина и принялась за старое. Гадила нам года два. Потом прекратила. Недавно вот снова за старое взялась. Почему я ей по башке дала-то? Поверьте, не хотела убивать. Я же вам рассказывала, руку она мне с ухмылкой протянула… А у меня нервы на пределе, дверь-то опять измазана.
– Почему вы не отпустили дочь на учебу? – осведомился я.
Марфа вытаращила глаза.
– Вот и глупость вы спросили! Объяснила уже: отец-псих в Ленке ожил, на Максима накинулась, била, душила. Такую далеко от себя нельзя отпускать, бед натворит. Нет у нее никого особого таланта. А в столице один разврат, нельзя ей туда, погибнет. Ой, что-то у меня голова сильно заболела… Кружится все, вижу плохо…
Аппарат у кровати Горкиной запищал.
