– С этими словами мадам Алабьева принялась поглощать пшенку с кончика ложки.
– Чистейшая глупость, – ответила Валерия.
– Думаете, я не знаю, что наглая проходимка – ваша подруга из Франции? Вы слишком заблуждаетесь на мой счет, барышня…
– Это только ваши выдумки.
– Как скажете, – Лидия Павловна излучала благодушие. – Пусть в этом разбирается полиция. Вчера была в сыскной, они обещали выяснить, с какой целью вы подговорили преступницу совершить такое…
Кирилл Макарович уже повязывал кашне, когда в прихожую ворвался жуткий крик.
Это случилось так внезапно, что нельзя было разобрать, кто кричит. Забыв, что надел калоши, он вбежал в столовую. Представшая перед ним картина была ужасна.
Валерия сидела, откинувшись на спинку стула и разведя руки, и была обляпана потоками густой крови, как показалось в первый миг Кириллу Макаровичу. Густо-красное было на лице, на груди и подоле сестры.
– Кирилл… Брат… – проговорила Валерия. – Ты видишь, что она со мной сделала… Ты видишь… Это ужасно… За что… За что…
Лидия Павловна сидела с ложкой на весу.
– Нет… Нет… Это не я… Это она… Сама…
– Помоги… Кирилл… Помоги… – пробормотала Валерия, рухнула на стол и стала падать, увлекая за собой скатерть.
На пол посыпались тарелки и вазочки с вареньем. За ними отправился самовар с чайником и чашками. Такого грохота битой посуды столовая еще не слышала.
• 28 •Бой погас. Мужики в разодранных, окровавленных рубахах смеялись и утирали разбитые лица. Кто-то обнимался и лобызал недавнего соперника, кто-то умывал лицо снегом, другие уселись на льду, чтобы отдышаться и собраться с силами.
В этот раз обошлось без тяжких увечий, глаз не выбили, ухо не порвали, рук не переломали. Разбитые в кровь костяшки пальцев, кровоточащие носы, ссадины и синяки, зацветавшие сиренью, – пустяки, одним словом. Все целы и живы, никого не понесут в мертвецкую под белой простыней, не завоют бабы, и приставу в очередной раз не придется разводить руками перед обер-полицмейстером. В этом году обошлось. Повезло то есть.
Поединщики натешились, отвели душу и теперь будут дожидаться следующей Масленицы.
Им было легко и хорошо под радостным небом. Что там творится под Горбатым мостом, для чего собрались городовые, никому и дела не было.
Пушкин отвел взгляд и посмотрел в синеву. Небо глядело на него и не понимало, что этому странному человеку надо в такой день, которое оно подарило. Отчего не радуется, а мрачен, как ненастье.
Чиновник сыска попал в незнакомую ситуацию: он не знал, что делать.
