— Ты что творишь, Костя? Еды мало? Зачем ты ешь Юлин салат?
Пользуясь заминкой и тем, что все внимание сосредоточено на Кае, сама украдкой выплевываю салат в салфетку и залпом выпиваю стакан воды.
— Мама, ты его вообще пробовала? — не остается в долгу Кай. — Он же пересолен!
— Это соевый соус, Костя, они не применяют соль на кухне.
— Это так, — встреваю я. — Есть его невозможно.
Оксана накалывает листик салата, пробует и только тогда убеждается, что мы говорим правду.
— Ну я им устрою… Что же тебе дать, Юля? Может, утки?
— Спасибо, все в порядке.
Я поем сыра. Мясо я не ем в дни тренировок. Не переживайте.
— Я сделаю ей нормальный салат.
Оксана медленно переводит взгляд на Кая.
Как и мой отец.
Как и я.
А Кай уже отодвинул стул и теперь стоит у стола, готовый сорваться на кухню. Чтобы сделать салат? Для меня? Он сам? Ущипните меня. Снова изображает хорошего брата? Зачем так стараться?
— Огурцы, помидоры, болгарский перец, без масла и соли, подойдет? — уточняет он, глядя на меня.
— Да не надо…
— Шесть часов тренировок и без еды? Нет уж.
Я сейчас.
Кай уходит на кухню, и я слышу, как в полной тишине отец говорит Оксане:
— А ведь Морозов уверял меня, что я совершаю ошибку, забирая заявление, и такого парня нельзя держать на свободе. Хорошо, что я не поверил.
Глава 13
Сердце вот-вот проломит ребра, по виску скатывается капля пота. Мышцы горят огнем, а сухой воздух пропитан потом и пылью от бесконечных прыжков. За арочным окном в пол сгустилась ночь, и на множестве стеклянных панелей блестят капли затяжного дождя.
Я понятия не имею, сколько сейчас времени, но если все еще держусь на ногах, значит должна продолжать.
До прослушивания считанные дни, а я по-прежнему собой не довольна. Я изучила каждый па, поворот и прыжок, и даже во сне повторяю партию феи Сильфиды, но каким-то седьмым чувством понимаю, что все равно что-то упускаю.
Вот почему все свободное время я провожу на репетициях, если это позволяют лекции."
"— Заново с того же места! — прошу, когда рояль стихает.
Примерно в тысячный раз. Опять и опять. В балете нет места слабым. Я танцую до сбитых пальцев, кровавых мозолей и тремора в теле, когда каждая связка вопит от боли, а потом повторяю все заново. Только так можно добиться той неземной легкости, которая присуща балеринам.
Музыкант за роялем ударяет по клавишам, и я опять взлетаю в воздух. Розенберг, которого я попросила вчера глянуть, сказал, что я двигаюсь безупречно, но что взять с этого льстеца?
Я собой недовольна.
