Оксана правильная, поэтому маску она срывает со своего лица только у стола и зачем-то шепчет ярко-накрашенными губами:
— Что случилось?
Отец недолго смотрит на свою невесту, но, кажется, даже не узнает ее. Взгляд у него дикий. Ошалевший.
Зеленый яд его глаз возвращается ко мне.
— Юля, — хрипит папа. — Кто он? Назови его имя, чтобы я его уничтожил.
— Какие ужасные вещи ты говоришь! — Оксана оглядывается по сторонам и тянет моего отца вниз, сесть, но он вцепился в край стола и не сдвигается. — Платон? Юля, что ты ему сказала?…
Оксана ахает, замечая мой живот.
Прикрывает рот ладонью.
Ну да. Его нельзя не заметить.
На УЗИ я очень боялась услышать, что там двойня, но плод оказался один. Просто я очень худая.
Как иначе, я же балерина.
Была.
— О боже… — шепчет Оксана. — Юля, девочка, когда это произошло, мы ведь все время виделись?… Костя! — командует Оксана, глядя на появившегося в дверном проеме сына. — Костя, не раздевайся, мы уходим! Платон, идем. Не нужно разбираться с этим здесь.
Держась одной рукой за живот, я тоже смотрю на Костю.
Он только вошел в ресторан. Над черной маской сверкают его серые глаза.
Мой Кай.
Прости, но я больше не могла скрывать правду.
— Кто это сделал, Юля? — ревет мой отец, отпихивая в сторону Оксану. — Скажи мне! Я должен знать, какому мудозвону оторвать яйца!
Отец сильно встряхивает меня за плечи. Сейчас ему плевать на сплетни, на прессу и репутацию. Даже на меня в какой-то мере.
— Язык проглотила?! Говори! Кто он?!
— Тише, Платон! Ну что ты такое говоришь… — причитает Оксана.
— Все будет хорошо. Мы справимся. Справимся с этим вместе! Девочка обязательно обо всем расскажет, только позже. Позже!
Нет, я сделаю это сейчас. Сегодня, сидя в кресле перед Ксенией Михайловной в Москве, я поняла, что и так врала слишком долго.
Мой сводный брат по-прежнему стоит в проходе, держа дверь нараспашку, но никого в ресторане не волнует промозглая питерская сырость. За его плечом в свете фонарей искрят желтым вспышками капли дождя.
Кай внезапно срывает с себя маску, хотя не имеет права этого делать, стоя на пороге ресторана, но, в отличие от матери, плевать он хотел на правила.
Давай. Скажи ему всю правду, читается в его стальных глазах. Раз начала, иди до конца.
Он готов к последствиям.
А я по ощущениям несусь к краю сцены, не замечая темного провала оркестровой ямы. В ушах гремит так и не исполненная партия, а ресторан перед глазами кружится, как карусель. Сердце колотится о ребра.
