Лея моментально забывает о том, что собиралась «раскалывать» меня. А я спешно попрощался и прервал звонок.
Звонить лично Юле я не рискнул. Не знаю, как Розенберг дотянулся до ее телефона, но, если это повторится, то я выбью ему собранные передние зубы заново.
Может быть, даже не только передние. Еще могу помочь ему с тем, чтобы он мог сделать карьеру не только в балете, но и в хоре. А как танцору ему больше ничего не мешало.
Теперь больше никаких звонков, и с Юлей я хочу увидеться лично.
Она будет злиться, и она имеет на это полное право.
Может, даже не простит никогда, но я должен ее увидеть, чтобы убедиться, что…
— Да сколько ж можно, Кость? — шепчет Лука, вырывая меня из раздумий. — Что мы в синагоге потеряли? Грехи замаливаем?
— Тихо.
Толпа наконец-то расступается и в комнату входит седой раввин, а следом за ним бредет другой мужчина в черной огромной шляпе, пальто, поверх мощной фигуры.
— Что б я сдох! — шипит Лука. — Это же Маяк!
Ага.
— Ты что задумал, Кость? — Лука в ужасе.
Как будто увидел третье пришествие.
— Спасаю наши шкуры, Лука.
Молитвы продолжаются. Зажигаются свечи. Разливается вино. Поются песни. Все это время я не свожу взгляда с Маяка.
Или вернее, Абрама Маяковского, которому пророчат пост будущего раввина питерской общины.
И который приказал мне угнать «Астон Мартин» у собственного отца.
Маяк молится, не поднимая глаз. И только когда приходит время произнести молитву над хлебом, он окидывает благоговейным взглядом общину.
И осекается при виде меня.
Поставленный речитатив сбивается, шепелявые слова на иврите вязнут где-то в горле. Маяк допевает молитву, а после передает ведение ритуалов другим. Резким кивком головы в сторону двери он дает понять, что ждет меня снаружи.
Велю Луке выйти следом за мной через пять минут. И выхожу через гулкий коридор синагоги. Маяк ждет во внутреннем дворе. Стоит мне появиться, как он срывает с моей головы чужую кипу и шипит:
— Это что за маскарад, Костя?
— У меня к тебе тот же вопрос, Маяк.
— Не смей меня так называть! Что ты о себе возомнил, сосунок? Да я тебя с землей сравняю! Сейчас же убирайся из дома Господня, не позорь эти стены своей…
— Ложью? — пресекаю его отповедь. — Если эти стены выстояли при твоем появлении, то и мое им нипочем.
— Убирайся, Гронский! И не думай, что я тебе это так просто с рук спущу.
— А я и не думаю. Я уверен, что так и поступишь. Забудь обо мне, Маяк, о моих долгах, обо всем.
