Когда за Динкой закрылась дверь, Шторос жадно потянул носом. Ее запах витал в воздухе, щекоча ноздри и вызывая в груди сладкое волнение. А приправленный резкими нотками ее желания, он и вовсе сводил с ума, заставляя сердце колотиться в сумасшедшем ритме. Ее запах. Запах его женщины. Шторос давно уже не надеялся, что когда-нибудь испытает это чувство вновь."
"Однако маленькая беспомощная Динка сожгла в прах все его выстраданные, политые слезами и кровью убеждения, вынуждая наступить на те же самые грабли. Вот только он сейчас совсем не тот, что был когда-то…
Ее запах встревожил его с самого первого момента, как он почуял его.
С тех пор он остро ощущал ее присутствие рядом с собой каждую минуту. Стоило ей войти в комнату, стоило приблизиться к нему… Как глупо было держать ее в ошейнике, когда ее запах надежнее любого ошейника выдавал ее.
Это было странно и дико испытывать влечение к обычной человеческой девчонке, которое он объяснял себе запретом Дайма на ее использование. Как же он сразу не понял, что так может пахнуть только Варрэн-Лин? Юная, желанная, та самая, которая выбрала его уже тогда, даже не осознавая этого.
Когда-то он пообещал ей, что она сама придет к нему и будет желать его близости. Тогда она была уверена, что этого не случится никогда. Какая жестокая насмешка судьбы!
Сегодня, здесь и сейчас, это случилось. Она впервые пришла к нему сама. Без принуждения, без какой-то специальной необходимости. Она пришла просто потому что хотела его видеть, быть с ним, желала его… Принадлежала ему вся, без условий и необходимости делить ее с кем-то.
Но он не мог взять этот подарок.
Шторос сглотнул вставший в горле комок, вновь втягивая носом ее запах в попытке успокоиться.
Когда он подыхал в грязной вонючей тюремной камере, он почуял ее запах задолго до того, как она бросилась ему на грудь. Он чуял запах ее страха, ее боли, но ничего не мог сделать. Это ли не была самая изощренная пытка из всех, которым его подвергали? Тогда он решил, что этот так явственно ощущаемый им аромат не более, чем мираж, агония его умирающего тела, последняя попытка уцепиться за жизнь, которая по своей сути уже не имела смысла.
Но она подарила ему надежду и смысл. Им всем.
Он делил ее с Хоегардом, с Тирсвадом, с Даймом. Он сходил с ума от нестерпимой похоти и мучительной ревности, которые она в нем пробуждала. Он желал ее так страстно и так неукротимо, но она оставалась недоступна. Он не мог дотянуться до нее, насытиться ей, обладать ею безраздельно и полностью.
