– Я однажды зашел в Спас на Крови да остановился перед Николаем Угодником, и как оцепенел… Полчаса стою, вдруг замечаю, что рисованный фон светлеет, растворяется, а лик наоборот – становится четче, объемней, вроде выходит из доски и оживает… – вытаращив глаза, шепотом поведал он. – Чувствую, хочет сказать что-то, и знаю – недоволен он мною сильно! И вдруг понял: я же собрался «темные» доски купить, рублевские вроде, да наверняка они из церкви украдены! Все, думаю, шабаш, не возьму греха на душу… И сразу так легко стало, и Николай в икону вернулся, и я из оцепенения вышел… а оказалось, я там целый день простоял!
По потрясенному виду Александра Исааковича было ясно, что он не придумал эту историю.
– Вот-вот, – оживился Сухомлинов. – Я как-то в поезде ехал с одним искусствоведом, кандидатом наук. Он как раз из командировки вернулся, в Италии был, в самом Ватикане… Говорит, Туринская плащаница его околдовала – час стоял, смотрел, шевельнуться не мог! И видел все это, словно в кино: как распяли Христа, и как копьем его умертвили, и как с креста снимали… Случайному попутчику душу облегчил: если сослуживцам или начальству рассказать, так не то что за границу не выпустят – в психушку упрячут!
– А это копье? – вмешался Бернштейн.
– Гитлер, будь он неладен, в тысяча девятьсот девятом до глубокой ночи простоял перед ним, даже в прострацию впал. И якобы увидел свое предназначение – править миром! А тридцать лет спустя, оккупировав Австрию, сразу вывез Копье Судьбы из Вены в Нюрнберг…
– Нашел кого привести в пример, – вяло огрызнулся Охотников.
– Всем известно, что он был психом и параноиком.
– Но, между прочим, – заметил Сухомлинов, – в конце войны американские контрразведчики изъяли Копье Судьбы, а через час Гитлер застрелился.
– Совпадение! – мотнул головой Охотников.
– Возможно. Но любопытное!
– А ты, Фелюксишка, что отмалчиваешься? – спросил Бернштейн. – Ты веришь в чудодейственную силу старинных вещей?
– Не только верю, господа, я доподлинно знаю про артефакт, влияющий на человеческие судьбы…
– Только не надо вот этих старорежимных и чуждых обращений: господа, мусью, сэры, – предостерегающе заметил Бернштейн.
– И тебе, Феликс, не советую кичиться своим графством. Сейчас вроде бы стало посвободнее дышать, а завтра неизвестно, что будет…
– Саша, во-первых, княжеством, а во-вторых, нельзя же всю жизнь своей тени бояться. Сейчас наступила оттепель! А дальше будет еще больше свободы. – Юздовский смотрел на гостя с нескрываемым раздражением.
