Вера кормила его обедом – он никогда не отказывался, – крутила, вертела перед ним сына, но Роберт опасался брать Вадима на руки, отпрыгивал, как от огня.
В эти часы бабушка не выходила из своей комнаты – еще чего! Зятя она презирала пуще прежнего и тайно ждала, что Вера все-таки опомнится – ну невозможно же, правда? Ну неужели ее обожаемая Верушка такая, простите, конченая дура? А выходило, что да. Каждый раз Лара ждала, прислушивалась – Верушка подняла голос, разозлилась на что-то наконец-то! Вот сейчас, сейчас выставит его за дверь, окончательно и навсегда.
И эта никчемность, этот прыщ, это ничтожество, пыль под ногами, внучкин мучитель навсегда исчезнет из их с Верой жизни.
Но нет, как говорится, ничего похожего – Вера с гордостью демонстрировала мужу успехи сына, спрашивала, не хочет ли Робик добавки, предлагала постирать ему рубашки и заискивающе спрашивала, не останется ли он на ночь."
"Невыносимо. Невыносимо было все это слышать. Какое унижение, господи! Вера, Вера! Опомнись! Посмотри на себя! Во что ты превратилась, девочка? Ты вспомни, какой ты была.
И все это сотворил с тобой он, этот мерзавец, это ничтожество. Опомнись, Вера, девочка моя! Разве так можно? Что ты приседаешь перед ним, что танцуешь? Любовь? Бросьте, не верю! Морок, глубокий обморок, солнечное затмение, беда. Большая беда у нас, Вера!
Спустя много лет вспоминая те месяцы, Вера и сама понимала, что это была не она. Тогда там, в Малаховке, была другая Вера.
* * *Академотпуск заканчивался, надо было срочно придумать, с кем оставить ребенка.
Перевестись на вечерний? Но каждый вопрос тянул за собой следующий. Чем оплачивать няню? Обратилась к Томке, к кому же еще. Та с сомнением качала головой – ну о чем ты думала, подруга? Бросай институт и сиди с сыном, какой у тебя выход? Или отдавай в ясли, с этим я помогу.
– Какие ясли, господи? Отдать девятимесячного младенца в ясли? – в отчаянии повторяла Вера.
А через неделю Томка привела тетю Полю. Та сто лет трудилась на рынке уборщицей и личностью была известной, даже знаковой, символом рынка.
Баба хорошая, добрая, но несчастная и пьющая.
– Не боись! – отрезала Томка. – Полька запойная, уходит в штопор раз в четыре месяца, не чаще. И сама честно об этом предупреждает. Я ж говорю тебе – порядочный человек! А за пацаном будет следить четко, как надо! Под мою личную ответственность, поняла?
Вера молчала, как в ступоре. Приехали! Отдать ребенка пьющей рыночной уборщице. Но Томка, как всегда, убедила:
– Ты на учебе полдня, потом домой.
