Вот только – увы! – публика, сидящая перед ним, обо всем этом даже не думает. Его слушатели нетерпеливо ерзают на своих местах и зевают от скуки. Краем уха он слышит, как елозят по полу кресла, то справа, то слева раздается чей-нибудь кашель. Как это ни ужасно, ценности этой прекрасной музыки им понять не дано.
Все это происходит в каком-то огромном дворцовом зале. Гладкий мраморный пол, высокий арочный свод. Солнечные лучи проникают в зал через витражи в потолке. Слушатели – похоже, придворные – восседают в роскошных креслах.
Человек пятьдесят. Особы ухоженные, благородные. Наверняка прекрасно образованны. Но постичь совершенство этой музыки, увы, не способны.
С каждой минутой публика галдит все громче. И вскоре музыки не расслышать даже ему самому. Он различает лишь преувеличенный до гротеска ропот толпы, громкий кашель и недовольные восклицания. И тем не менее взгляд его продолжает скользить по нотам, а пальцы, как пришпоренные лошади, все скачут и скачут по клавишам.
И тут он наконец замечает: у женщины в черном платье, переворачивающей ему ноты, – по шесть пальцев на каждой руке.
Шестые – размером примерно с мизинцы. У Цкуру перехватывает дыхание, грудь сводит жестокой судорогой. Он хочет взглянуть на женщину рядом с ним. Кто она? Знакомы ли они? Но пока соната не окончилась, он не может оторваться от нот. Даже если эту музыку не слушает больше никто…
На этом Цкуру проснулся. Зеленые цифры будильника у изголовья показывали 02:35. Он весь в поту, а сердце все колотится в ритме той странной сонаты.
Он выбрался из постели, стянул пижаму, вытерся полотенцем, надел трусы и майку, перешел из спальни в гостиную, сел на диван. В кромешной тьме подумал о Саре – и горько раскаялся за то, что наговорил ей по телефону. Какой дьявол дернул его за язык?
Мучительно захотелось тут же позвонить ей и взять все слова обратно. Но, во-первых, уже три часа ночи, а во-вторых, что сказано, то сказано, и забыть это Саре теперь уже не удастся, как ее ни проси. Как ни ужасно, похоже, он потерял ее навсегда.
Затем он подумал про Эри Куроно-Хаатайнен. Мать двух маленьких дочерей. Вспомнил бескрайнее озеро среди берез и стук лодки о деревянный причал. Глиняную посуду с прекрасными рисунками, крики птиц, беззлобное тявканье пса. «Годы странствий» в педантичном исполнении Альфреда Бренделя. И грудь Эри, прижавшейся к нему нежно и крепко. Ее теплое дыхание у него под ухом, мокрое от слез лицо. Их упущенные возможности – и время, которое уже не вернуть.
