— Я знаю, Владимир Петрович. У меня в Москве знакомые про это узнали, а я у них. В издательстве.
— А, ну да. Валька-то писателем заделался. Правда, я не читал. Да теперь уж и не прочитаю. Наталка как узнала, что его жизни лишили, так и сама не своя сделалась. Щас в Москве, на похоронах. Завтра уж вернуться должна.
— Сюда?
— Да отчего ж сюда. Домой, в Витебск. Она ж там живет. Сюда раз в год приезжает, чтобы к матери на могилку сходить.
— Владимир Петрович, а вы мне ее адрес не дадите? — попросила Ганна, не очень понимая, зачем ей нужна встреча с Натальей Ванюшкиной.
— Так дам, — старый алкоголик снова пожал плечами. — И адрес, и телефон. Пойдем в каптерку мою, запишешь. Эх, годы-годы, куда летите? Тридцать лет как корова языком слизнула. Когда я тебя в последний раз видел, сокол еще был, орел, а сейчас…
Ганна вспомнила вечно полупьяного соседа, призраком шатающегося по двору, и улыбнулась. Никогда он не был похож на сокола, только на отощавшего голубя, да и то с натяжкой.
Старик же, не замечая ее ироничной улыбки, горестно махнул рукой и, не оглядываясь, заковылял ко входу в здание. Ганна поспешила за ним.
* * *От возможных неприятностей Галицкого спас человек, от которого он последние полгода прятался. Отказывался принимать, не отвечал на телефонные звонки, желал ему сгореть в геенне огненной. Незадавшийся писатель, отказывающийся поверить в то, что «Ирбис» ни за что не станет его издавать, Виталий Синицкий обивал пороги издательства, «бомбил» Галицкого письмами по электронной почте, ловил на входе в здание, подкарауливал в ресторане.
И именно Синицкий, сам того не желая, создал Илье Галицкому прочнейшее и мощнейшее алиби.
Охрана уже знала его в лицо, отсекала на самых дальних подступах ко всемогущему патрону, поэтому в день убийства Вольдемара Краевского Синицкий подкарауливал издателя у его же подъезда. Откуда он взял адрес, осталось покрыто мраком тайны, скорее всего, за пару дней до этого тоже подкараулил, но у издательства, а потом проводил его машину до дома.
Но факт оставался фактом. Утром Илья вышел из подъезда и обнаружил Синицкого, отирающегося у своей машины.
Снежный барс взревел, зарычал, приготовился к прыжку и растерзанию неловкой добычи, но Синицкий кланялся так унизительно, просил дать ему буквально десять минут для разговора и выглядел так жалко, что Галицкий впал, как ему самому показалось, в маразм и позволил Синицкому сесть в свою машину.
