– Она сама виновата во всём, что случилось, – отозвалась мама. – Сама, Арсюш.
Мать протянула руку и, сжав запястье Курилова, прибавила:
– Никто ведь не заставлял её творить то, что стало угрозой для Милочки и наших мальчиков.
Их мальчики. Да, сейчас нужно было сосредоточиться на том, что они в целости и сохранности. Вот только это ни черта не успокаивало.
– И всё равно… У меня так дерьмово на душе из-за того, что Ники может не стать в любой момент, а Лиды даже не будет рядом.
Он посмотрел на мать, которая упрямо поджала губы.
Чувствовал ещё и вину за то, что вовремя не спохватился. Не стал обивать пороги благотворительных организаций. Не нашёл какую-то иную клинику, где, возможно, Нике бы помогли. Хотя умом вроде как понимал, что лечебное учреждение, взявшееся за Веронику, – одно из лучших.
– Арсений Викторович…
Голос врача, выглянувшего из-за дверей, донёсся до Арса словно через толщу воды. Он вскинул голову и сердце его тут же остановилось на несколько мгновений.
– Да? – спросил шёпотом, предвидя самое худшее.
– Вы можете пройти к дочери. Она без сознания. У вас будет пять минут, чтобы попрощаться.
Попрощаться. Это жуткое слово упало откуда-то сверху многопудовой гирей. Прибило к земле, понудило вжать голову в плечи.
– Господи… Господи! – всхлипнула рядом мать.
Он и это услышал так, как будто слова прорвались через бетонную преграду.
– Попрощаться? – выдавил из себя, поднимаясь на ноги.
– К сожалению, мы не можем ничего сделать.
Он направился следом за врачом, едва передвигая ноги. К ним тоже будто бы было что-то привязано. Внутри всё противилось. Эта ноша оказалась слишком непосильной. Но наверное, сейчас он даже был рад тому, что Лида не видит всего этого ужаса. Хотя, понимал, что этого она ему не простит.
Когда оказался рядом с дочерью, почудилось, что она уже не здесь. Ника дышала – редко и поверхностно. На восковых чертах проступило то, что можно было назвать касанием смерти.
Его маленькая дочь, безгрешный крохотный ангел.
Перед которой он был виноват особенно сильно.
– Вероничка… девочка моя, – шепнул пересохшими губами и, взяв пергаментную руку дочери, поднёс её к лицу.
Под бледной кожей проступала каждая венка, а сама ладонь была прохладной и невесомой.
Слёз не было. В глазах непереносимо пекло, но плакать Курилов не мог. Лишь только стоял, сгорбившись, склонившись к дочери и считал каждую секунду.
А после пять минут истекли.
