Останься на ночь.
— Деловые решения, — усмехаюсь я. — С дорогим дядей Эдом.
— Может, тебе нужно остудить голову, Ронан, — говорит отец.
— Блядь, быть может.
Я бросаю последний взгляд на Эдуарда, прежде чем вылететь из столовой. Я иду прямо в спальню родителей, но Ларс останавливает меня, прежде чем я вхожу, говоря, что маме нужно отдохнуть.
Я отвечаю, что мы не будем разговаривать, пока он не умрет, затем я иду в свою комнату, открываю ноутбук и просматриваю все о состоянии мамы. Потом останавливаюсь и перевожу дыхание, потому что иногда, когда я читаю о последствиях и о том дерьме, через которое она прошла, кажется, что в комнате не хватает воздуха.
Я провожу так всю ночь, исследуя, а потом смотрю в потолок, думая, что потеряю маму, а потом снова возвращаюсь к исследованиям.
Рано утром я иду к Ларсу и говорю ему, что мы объявляем перемирие, чтобы он мог рассказать мне все, что знает. Очевидно, в ту кошмарную ночь мама и папа оставили меня не из-за вечеринки в честь Хэллоуина, а потому, что у мамы были сильные боли, и как только они добрались до больницы, ее госпитализировали и поставили диагноз.
Все зарубежные поездки были в частную клинику, где мама должна была оставаться со своим постоянным врачом.
Причина, по которой они вернулись после последней операции, заключается в том, что мама больше не могла оставаться в больнице и хотела быть со мной."
"Ее депрессия уменьшилась с тех пор, как они вернулись, что, по словам ее врача, является хорошим знаком, но они ничего не узнают, пока на руках не окажутся результаты анализов.
— Не говорить вам было полностью выбором ее светлости, — говорит мне Ларс, закончив пересказ. — Не вините в этом своего отца. Он страдает так же сильно, как и она. Как вы думаете, почему он поручил этому негодяю заниматься бизнесом? Это для того, чтобы он мог посвятить все свое внимание вашей матери.
Я указываю на него пальцем.
— Перемирие окончено. Мы не разговариваем друг с другом.
— Чаю? — он предлагает мне чашку.
— Не разговариваем, Ларс.
Я выхожу из его кухни и вот так просто вновь оказываюсь перед ее комнатой.
Я кладу руку на дверь и на секунду чувствую себя тем ребенком, который позвал ее по имени и не получил ответа.
Я могу жить в мире, где я защищаю маму, пряча правду внутри, но как я могу жить в мире, где ее не существует?
Понятия не имею, как долго я стою, тяжело дыша, чувствуя, что вот-вот вспыхну.
Этого достаточно, чтобы я соскользнул на пол перед дверью, прислонившись спиной к дверному косяку.
