Я не переставал хромать, спотыкаться и падать, но плакать не мог.
В моих глазах не было ни единой слезинки.
Асторы не плачут. Слова папы были единственным звуком в голове.
Я был порядочным мальчиком. Хорошим мальчиком. Я не мог плакать. Поэтому я снова позвал их.
— Мама! Папа! Где вы? Заберите меня.
Они не пришли и не забрали.
Люди в масках волков пугали меня, и я закричал, но не заплакал.
Я не мог плакать.
Я знал, что не должен этого делать.
Вот тогда-то я их и увидел. Кролики — или, скорее, женщины, одетые в костюмы крольчих.
На них были ушки, и их розовые платья развевались позади, когда они смеялись и хихикали.
Внезапно у меня пропало желание плакать. У меня возникло желание побежать за ними и поймать их.
Но в тот момент, когда я завернул за угол, они исчезли.
Ларс нашел меня вскоре после этого. Он последовал за нами, потому что волновался. Я не сказал ему, что случилось. Я сказал, что поссорился с дядей Эдом, и он просто кивнул.
Мама и папа не вернулись домой ни в ту ночь, ни на следующую.
Они устраивали вечеринку на Хэллоуин в течение трех ночей, и за это время я ни разу не заснул.
Все, что я мог делать, это видеть кошмары о темных улицах, тяжести на моем теле и кролике, бегущем по улице.
И Ларс каждый раз находил меня.
Я ничего не сказал папе, потому что дядя Эд все равно уезжал, и я ненавидел себя. Я также ненавидел папу за то, что он оставил меня с ним в ту ночь. Я также не хотел, чтобы мама знала; это уничтожило бы ее.
Она доверила ему меня, а он подорвал это доверие. Она возненавидела бы себя за то, что не заметила признаков, и заподозрила бы, что случилось что-то еще."
"Ничего не случилось, хотя и не из-за недостатка усилий с его стороны — он несколько раз пытался загнать меня в угол, когда навещал.
Я был запретным плодом дяди Эда. Чем больше я убегал от него, тем сильнее он пытался наложить на меня свои руки, но я был умнее.
Когда я был ребенком и не мог защититься, я прятался за Ларсом.
Я всегда был с Ларсом, когда бы он ни приезжал в гости. Ларс, который уже что-то подозревал, никогда не оставлял меня одного. Он заботился, чтобы я все время был у него на виду.
Когда я вырос, дядя Эдуард держал свои руки при себе, как и следовало, потому что я недвусмысленно сказал ему, что изобью его до полусмерти, если он хотя бы прикоснется ко мне.
Он всегда говорил о моей слабости к маме.
