Даже его жене и сыну место в музее. — он улыбнулся мне, но фальшиво.
Даже в том возрасте я знал, что с этой улыбкой что-то не так.
Дядя Эдуард усадил меня в фургон. В то время я думал, что это круто. Он был размером с автобус, в салоне висели огни, и между нами и водителем был экран. Окна были тонированными, как в папиной машине, так что я мог видеть людей, а люди не могли.
Как круто? Я думал.
Должно быть, я так долго пялился на огни, потому что дядя Эд спросил меня, нравятся ли они мне. Я сказал «да».
Он пил из голубой сверкающей бутылки.
— Что это, дядя?
— Вот, мой дорогой племянник, как я остаюсь в здравом уме, несмотря на все дерьмо, через которое твой отец заставляет меня проходить. — он снова ослабил галстук. — Чертова Австралия. Он фактически отправляет меня в изгнание.
— Что значит изгнание? — я сел на место напротив дяди, болтая ногами в воздухе.
— Это значит, что твой отец ненавидит меня.
— Он говорил, что не ненавидит. Он только хочет, чтобы ты справлялся лучше.
— К черту это. Ты говоришь, как он, даже в таком юном возрасте.
— Куда мы едем, дядя?
— На вечеринку моего друга. Все будут в костюмах, как и ты. — он встал и предложил мне игристый напиток. — Хочешь попробовать?
— Это алкоголь?
— Нет, это сок. Шипучий сок. — дядя Эд ухмыльнулся. — Он сделает тебя сильнее, чтобы ты мог защитить свою маму. Разве ты не хочешь защитить ее?
— Конечно, я хочу. — я выпятил грудь и взял напиток.
Мама и папа говорили, что я не должен ничего брать у незнакомых, но это был не незнакомец, это был дядя Эд.
"
"Первый глоток заставил мое лицо сморщиться.
— Фу, это отвратительно на вкус.
— Тогда ты трус. — дядя покачал головой.
— Я не трус.
Я сделал еще один глоток и закрыл нос, как делал всякий раз, когда Ларс заставлял меня пить молоко.
Я ненавижу молоко.
Чем больше я пил, тем ближе дядя подходил ко мне. Довольно скоро он обнял меня, усадив к себе на колени.
Я не знал, как это произошло, но потом моя накидка исчезла, рубашка была наполовину расстегнута, и дядя ощупывал меня между ног.
Зачем ему это понадобилось? Я всегда трогал свой пенис и даже показывал маме. Папа говорил мне не делать этого при маме и говорил, что мой пенис предназначен только для меня, что никто другой не должен его видеть или прикасаться.
— Что ты делаешь? — мой голос дрожал, как будто я собиралась заснуть.
— Я не твой дядя, мой прекрасный мальчик.
Его голос был неправильным, таким неправильным.
