Я всегда немного скептически относилась к мужчинам. То ли из-за отца, то ли из-за многочисленных примеров вокруг. Взять хотя бы Таньку. Подруга в свои тридцать успела побывать замужем дважды, и оба раза неудачно. Толик, отец ее дочки Верочки, пил и часто распускал руки; Генка, второй муж, оказался жутким бабником, и не пропускал ни одной смазливой девчонки. Танька намучилась с обоими и клялась, что больше ни за что и никогда. Правда, пару месяцев назад привела в дом Гришу, но что-то мне подсказывало, что и этот надолго не задержится.
Да что там говорить? Я и Славика-то выбрала только потому, что он был удобным. Не пил, по клубам не шлялся, худо-бедно что-то зарабатывал. По нынешним временам — просто находка. А то, что любви у меня к нему горячей не было… Так может, и не нужна она? Нет, ну правда. Дожила же я как-то до своих двадцати семи без нее?
Но тогда почему сейчас, глядя на Хольма, я готова поверить в то, что любовь существует? И отчего внутри все сжимается от горячей, какой-то запретной надежды и сладкой боли, а в душе звенит незнакомая тонкая струна?
Лукас прижимал меня к себе крупной, поросшей темными волосами рукой, а я лежала, затаив дыхание, и вслушивалась в ровные удары его сердца.
И мое собственное подстраивалось, билось с ним в унисон, и здесь, в тишине темной спальни, самым главным и важным в жизни казалось слышать этот стук и ощущать силу и уверенность, исходящие от Хольма."
"Я осторожно коснулась ладонью широкого лба Хольма. Вроде прохладный, температуры нет. Лукас что-то еле слышно пробормотал и прижался к моей руке губами.
От горячего дыхания по телу пробежали мурашки. И захотелось обнять Хольма, почувствовать его всем телом, коснуться поцелуем.
«Даже не думай, — проснулся здравый смысл. — Зачем тебе это нужно? Влюбишься по глупости, размякнешь, привяжешься, и что? Лукас никогда не будет хранить верность одной женщине, ведь на свете так много тех, кого можно осчастливить. Оно тебе надо? Не хватало еще мучиться из-за бабника-оборотня. Это было бы самой большой ошибкой в твоей жизни.
И потом, вспомни, он ведь ищет свою пару-волчицу. Так что ты ему без надобности».
Что ж, все так и есть. Но беда в том, что я не могла сейчас думать о будущем и о завтрашнем дне. Не хотела изводить себя разумными мыслями. Я просто понимала, что впервые с тех пор, как попала в Дартштейн, чувствую себя живой и настоящей. Собой. И даже тело Беллы, которое я все это время воспринимала чужим, вдруг стало мне «впору».
«Динка, очнись.
