А еще тезка, – хрипло отчитывает щенка Тимур, а у меня сердце пускается вскачь от его голоса. – Ну, тише, – присев, чешет его по холке."
"Приподнимаюсь на локте, всматриваясь в темноту и различая огромную фигуру, возле которой кружит крохотный комочек. Песик успокаивается и возвращается к нам, охраняя сон Владика.
– Тимур? Что ты здесь делаешь? – растерянно спрашиваю, потому что не верю. Может, он мне привиделся?
Сынок ворочается в моих руках, кашляет и просыпается. Начинает хныкать, но вдруг умолкает, увидев Тимура.
Не показалось...
– Папа с нами? – чуть слышно произносит, чтобы не спугнуть.
Вулканов подходит ближе, опускается у нашей кровати, проводит ладонью по макушке Владика.
– Болит что-то, ураганчик? – называет его придуманным мной прозвищем, но в его устах оно звучит по-особенному.
– Нет, – сын зевает и прижимается ко мне спинкой, кутаясь в одеяло. – Папа полечит, – повторяет и опять засыпает.
Тимур прижимается губами к его лбу. Измеряет жар? Или по-отечески целует?
Приподнявшись, тянется ко мне.
Целует в щеку, наклоняется к уху, обдавая дыханием.
– Я теперь всегда буду с вами, – произносит уверенно. – Завтра на второй этаж переберемся. Выберешь детскую для Владика. Можешь обустроить ее по своему вкусу. Пора вам расположиться здесь по-человечески. Вы больше не гости. Вы моя семья.
Четко. Убедительно. Безапелляционно.
Мне нечего возразить ему. Главе семейства. Нашего небольшого семейства.
– Это сон? – шепчу я.
– Надеюсь, нет, – хмыкает и заставляет себя отстраниться.
Бросает подушку на диван у противоположной стены, устраивается так, чтобы наблюдать за нами, и невозмутимо засыпает, будто мы его снотворное. Затихает и Владик, прекращая покашливать.
Одна я не могу успокоиться до самого утра. Боюсь лишний раз моргнуть, чтобы мираж не рассеялся.
Но с первыми лучами рассвета я все еще вижу Тимура. Умиротворенного, крепко спящего. На твердом, неудобном диване. В нашей с Владиком комнате.
Все-таки отключаюсь. С застывшей на губах улыбкой.
Глава 48
Некоторое время спустя
Тимур
– Не утруждайся, это необязательно, – устав молча наблюдать за суетящейся Евой, останавливаю ее с легкой улыбкой.
Обхватываю тонкие запястья, прижимаю к своей груди, сминая ткань выглаженной рубашки. Белоснежной. Черт, сто лет обо мне никто так не заботился. Внимание Евы сначала было непривычным, но с каждым днем я постепенно разрешал себе не только принимать все, что она для меня делает, но и наслаждаться этим.
